* * *

Осенний свет
так безупречно свеж,
как будто стекол нет в оконных рамах,
как будто полыхают сотни свеч
на алтаре разрушенного храма.
Коснешься невзначай перстами лба -
ан уповать и не на что,
и нечем...
Осенний Бог безжалостен и нежен,
да и молитва -
вовсе не мольба.

* * *

Неужели вон тот - это я?

Вл.Ходасевич

Не войти в ту реку, чьи воды
так медлительны и чисты...
На изрядно выцветшем фото -
мальчуган лет пяти-шести.
Он глядит изумленно-робко
в объектив, в трехмерную явь.
Кверху вскинутые бровки:
неужели, мол, это я?

И опять -
в липком фокусе зеркала,
в перекрестье глазков дверных
осовело ворочает зенками
мой повылинявший двойник.
Ни покоя, ни лада, ни склада -
на все, Господи, воля Твоя...
Память - черно-белые слайды.
Это я... Это тоже я.

Детство - магниевая вспышка.
Годы - едкий-едкий раствор.
Где обещанная птичка?
Где засвеченное родство?
В кадре - нерожденный сынишка
ждет, дыхание затая,
не журавлика - так синицу...
Неужели и это я?

Неужели начнется действо,
только подан будь вещий знак?
Неужели очнется детство
от себя самого, как от сна?...
Что ж,
гляди смышлено и бойко
в объектив судьбы, мой малыш,
и какому угодно Богу -
но молись.
Горячо молись.

* * *

Очнуться погруженным в тишину,
как в вату,
в нирвану, в абсолютный нуль,
в кромешный вакуум,
очнуться, и начаться, и начать
круговорот полузабытых стадий
творения. Как будто невзначай
придумать Слово. Вслух сказать. И стать им.
Овеществляя в новом естестве
никем не считанные степени свободы,
решить: "Да будет свет!" - и будет свет,
и тьма, и день, и ночь, и твердь, и воды...
Все разделить на дух и плоть,
и в глиняную плоть вдохнуть живую душу.
Понять, что мир на этот раз неплох -
хотя бы тем, что лучше предыдущих.
... Перечеркнуть наотмашь сгоряча
и повторить все снова.
Но помнить, что в начале всех начал -
Слово.
Очнуться
погруженным в тишину...

* * *

В поисках приюта, угла, Эдема,
силою неведомою ведомы,
снова спозаранку гадаем: где мы?
Снова - где угодно, только не дома.
И начнется танго в четверть касанья,
миг - и запоют тугие пружины,
мышью зашуршит деликатный хозяин,
прочищая горло без всякой причины.
Кто ты мне -
сестренка ли,
товарищ
по ненастью,
по бесчестью,
по бездорожью?
Искорка осенняя,
истлевающая
на сыром ветру
спелою дрожью...
Так и бродим в подслеповатой надежде
от огня к огню, не смея даже
угадать наощупь: мол, ну и где же
в следующий раз? Все дальше, дальше -
в поисках приюта, тепла, Эдема,
страхом ли гонимы, страстью ведомы,
но опять, опять у чужих людей мы,
и горчит, горчит наш месяц медовый.

* * *

Музыка, я уже не обездолен...

Владимир Фролов

Слепая оттепель в открытой фортке.
Тетрадка с позабытыми стихами.
Умащиваю чайник на конфорке.
Полуночничаю. Курю. Вздыхаю.
Досадую - чего б сейчас ни отдал
за этот трепет, дивный и неявный:
топорщит лист горбатенькая ода,
в воздушных ямах мыкаются ямбы...
И вновь, слепой, глухой и безъязыкий,
ищу среди причудливых изломов
просвет меж музыкою - и музыкой,
меж тишиною вечною - и словом.
...О том-о сем с бессонницей судачу.
Помешиваю ложечкой в стакане.
До третьих петухов смеюсь и плачу
над молодыми старыми стихами.

* * *

С грязью веков
умело месили,
с пеной у рта
слагали легенды...
Плотник безродный -
это ль Мессия?
Тридцать монет -
это ли деньги?
Лишь на ветру,
словно лист осиновый,
ржавое сердце
трепещет слабо...
Тысячелетия осилившая,
слава Иуды -
это ль не слава?