СЕЛЬСКАЯ ФРАНЦИЯ

За окном не поля, но вселенная злаков.
Черепичные крыши, как древний дракон,
Что в чешуйчатой сбруе лукав и инаков,
Возлежит на сокровищах в мире другом.
А в тени придорожных замызганных знаков
Кто там машет призывно рукой?

Проезжает машина - и пахнет навозом,
Здесь им пахнет, потом привыкаешь, всегда,
Так что кажется, счастье не в телке, но возле:
На углу, на лугу, у большого пруда,
Где мальчишки, которых купаться привозят,
Волокут одноклассниц, куда?

Даже небо - атласное дно саквояжа,
С бонвояжами призрачных облачных пар.
Сотня местных умельцев его изваяла,
Будто некий нерусский сан-сьеж самовар.
А в тени лопухов, как под сенью плюмажа
Кто зовет меня на сеновал?

И откуда я знаю, как пахнет за ушком
Парикмахерши сельской, чья сила в ножах,
Но она не одна ведь придет, а с подружкой,
У которой в поклонниках пламенный Жак,
Засияет порода под серою стружкой.
Кто там тихо зовет в камышах?

Самолетом по небу, ножом по тарелке,
Против шерсти рукой, как веслом по воде,
Начинается день по возврату каретки,
Растворяется вечер в столовом вине,
Из прибрежного ила сквозь пальцы и ветки
Мой двойник улыбается мне.

ПРЕДУТРЕННИЙ СОН

Облака поднимаются дымом из жерла
Отопительных труб,
И предутренний сон, как наследная жертва,
Как повенчанный труп,
Открывает сезон ежедневной, как похоть, охоты,
Но пока облака
Прикрывают движенья пехоты.

За ресницами бьется зрачок, словно шарик пинг-понга,
Будто метится в лоб,
Это в вестерне с дула мгновенно слетает попона,
Обнажив телескоп,
Звездной пылью, как молью, как плесенью белой побитый,
Словно шар, что удар
Упреждая, уходит с орбиты.

Мир затих в ожиданье будильника, окна ослепли,
И кофейники ждут
Чтобы дух, вырываясь, из сопла, вытягивал стебли
И завязывал в жгут.
И предутренний сон, словно кнут или косу
На рукав повязав,
На сновидцев посматривал косо.

У будильника несколько жизней, в их звоне
Не услышать хлопка,
Не увидеть, как падает кто-то, чье тело в попоне
От лобка до лобка
Станет детям наукой - подставкой на полке каминной,
И заря сентября
Словно сеятель во поле минном.

Облака поднимаются. Видимость будто в парилке.
За три метра ни зги.
И предутренний сон исчезает, как дух из бутылки,
Как за стенкой шаги.
Каждым утром у зеркала с бритвой считаешь потери
И уста пустота
Занимает, как место в партере.

Свет в окне, словно царь на коне в перспективе обратной.
И в душе ни души.
За беседой приятной порой за забавою ратной
Иль в приватной тиши
Как упрямую точку его возвращаешь заглавью:
Это сон, только он
С пробужденьем становится явью.

ВЕЧЕР

Вечер словно бархатная роза
закрывает крылья-лепестки
между ними мертвые стрекозы
слипшиеся в пары мотыльки

между ними высохшие грезы
заживо увядшие мечты.

Я смотрю на небо, в небе скука
небо как пролежанный матрас
разговоры о погоде в кухне
подают к столу как мармелад

у подъезда вялые старухи
с амбразурами бельмастых глаз.

Птицы в небе составляют опись
прожитых и прижитых вещей
тех вещей что мимо нас проносят
ароматом прошлогодних щей

тех вещей что жалости не просят
и любви не требуют ничьей.

Так и ты однажды станешь вещью
той что внуки отнесут в ломбард
старомодной как пластинка речью
отзвуком нестанценных ламбад

звуком отдающимся в предплечье
падалью прикормленных лопат.

Я смотрю на землю там все то же
чьи-то дети писают в песке
день что не оплачен хоть и прожит
плавает в пролитом молоке

и себя не помнящий прохожий
с бритвою опасною в руке.

Голуби гуляют по асфальту
как десант во вражеском тылу
из ушей не выдувая вату
плачется шарманка на углу

а над ними месяц конопатый
запускает мертвую юлу?

Человек не одобряет смерти
потому боится может быть
писем в ненадписанном конверте
или на ночь форточку забыть

по ночам в шкафу ютятся черти
исчезая если свет включить.

Я стою в подземном переходе
я стою на пятом этаже
в кухне разговоры о погоде
голуби старухи неглиже

эхо вымирающих рапсодий
и шарманка мертвая уже.

Слон по небу словно соль по нёбу
по лицу трамвайною дугой
словно НЛО по небоскрёбу
юношей по деве молодой

под крестами где любовь до гроба
о любви мечтается другой.

Менструальной розой по петлице
как по черной кошке кадиллак
и на кухне рассуждают лица
о давно утраченных телах

только вечер продолжается длиться
словно мексиканский сериал.