* * *

Не мучает, а как-то зло тревожит,
И эту злость не показать,
Она и пересилит и до дрожи
Всего себя стремит пересказать.

Лишь острием проводит по губам,
Мнет пальцы ревматизмом речи,
Стоит в дверях - не открывать пока
Свет за окном не замерещет.

* * *

Освободившись от груза написанного,
Голо, по-новому видеть, испытывать
Горло и слово, рифму и вкус
Неба, чернил, папирос,
Ночи и строчки, размеры и буквы,
И многоточий изюминки -
Все осмысляется в черных по белому
Строчках, мыслях и бедах.

* * *

Стихов моих языческая спесь,
Безвкусье рифм, банальность строф,
Отсутствие размеров и острот,
Присутствие избитых мест.

Таков набор, такая суета -
Все порожденье жизни безъязыкой,
Врожденное общение с безликой
Нагою пустотой листа.

* * *

Есть классической ясности непонятный размер,
То ли ямб, то ли что, но классический точно,
Им писали и греки, и римляне тоже,
И у нас переводят им что-то, но что, например?

О Сафо, Еврипид и Софокл, Гесиод и Гомер!
Вы писали, слова раскрывая как веер,
И без специй их делали острыми, словно бритые розы гетер,
Целомудрия жало в любой их затее.

Я леплю из лепешки Катулла, из засохших его
Несравненной фекалий, у Лукреция воду беру,
Острием Еврипида формую и Сафо оближу до того,
Что блестеть будет кукиш классической ясности даже сквозь тьму!

МОЙ КАБИНЕТ

Стол, стул, буфет, подносы,
Две супницы, шкатулки на окне,
Японская гравюра на стене,
Цветочница поставленная косо,

И телевизор, где плита
На электричестве; два кресла;
Над мойкой, чтоб не занимала места,
Сушилка, что почти всегда пуста,

Посуда грязная, без полок полка,
Ребенок, ссущий на штаны,
Труды в черновиках жены,
Жена с едою для ребенка,

Еды щемящий аромат,
Коробки детского питанья:
Хранит Господь от радиовещанья
И от желания писать.

* * *

Ребенок сам себя волнует,
Еще чужая жизнь ему
Не ведома: он не рифмует
Слов многозначимую тьму -
Ему для ясности хватает:
Агу, ага и просто - бу-у-у!

* * *

Всю жизнь писать черновики,
Хотя весь лист и отмелован,
Как пить из ледяной реки
Топленый лед, за словом слово.

Как сумасшедший в телефон
Бормочет, выведав измену,
Писать. Пытаясь верить в то,
Что можно вывернутой веной

Коснуться глаза, как цветов
Касается ребенок. Тесно.
Так тесно, что не помнишь снов.
И таракан изюмом в тесто.

* * *

Как долго и трудно
Слагаются строки,
Как будто навеки
Ты с ними в остроге.

И в этой цепи
Кандалов и цепей
Есть цепи, что ближе,
Родней и ценней.

Их пилишь всю жизнь
И уж седоголовый
Бросаешь звено,
Как недужное слово.

* * *

И то, что во мне безначально,
То может быть и бесконечно.
Я точек люблю окончанье
За их устремленность на вечность.

* * *

Язык наш безумный и речь,
Как вас друг от друга сберечь?!
Так носится в чреве ребенок,
Так книга снимается с полок,
И бродит в бровях неизвестность,
И то, что возможно назвать,
Туманность свою обретает,
Как будто бы ясную местность,
Как лист пополам разорвать
И нет ничего, что бывает.

* * *

Только мертвый поэт получает возможность кричать.
Нет ступеней на лестнице вверх и нельзя никуда оступиться.
Звезды смотрят в колодца зеркальную часть,
И от взора их разум мутится.
Этот выход всегда - даже если не хочешь - открыт,
Там за дверью пространства что мыслимо, то и возможно,
Только щепа летит - надрываясь, стучат топоры,
И рассохшийся обод гремит по ухабам дорожным.
Вырастает и тянется ввысь кипарис,
Лавр трепещет, и шепчет, и плачет,
Смерть читает стихи монотонно, как тропари,
Но они не звучат почему-то иначе.

* * *

Сказок русских клубок -
Деревянный лубок,
И серебряных яблонь цветенье,
И бессмертья глоток -
Это то заунывное пенье
И тот, пусть беспричинный, но смех,
Что один, первороден, для всех,
Точно Сирина плач в поднебесье.

* * *

Писать стихи, стихов не зная, -
Быть может, в этом та святая,
Та истинная простота,
Которая и отнята.

СТИХИ

В них ищешь хотя бы следа.
Губами касаешься строчек,
Но высохший первоисточник
Не может бессмертия дать.

И вновь лабиринт - тупики,
И музыка - сердце, шаги,
И вновь открываешь глаза
И шепчешь: "Господь, помоги!"

* * *

Стихи - ухоженная боль в кроватке слов,
Она уже уснула. Но давит жар, и сбито одеяло
И руки ищут, ищут в слепоте
Дыхание - лечись, лечись во сне...
Тебе досталось смертное начало
Из тьмы влекомое мучительно светло.

* * *

Что же есть наш небесный дневник? -
Темный лес или теплый парник,
Ощущение плоти до дрожи,
Бестелесная невесомость,
Грязь, сдираемая с кожей,
Кожа, рубцующаяся под солью?
Переписывай черновики,
Чтобы видеть в небесном кристалле -
Темные закоулки грозы, где грехи,
Градом в зеленую землю хлестали.

* * *

"Умри - не напишешь!"
Напишешь - умрешь,
Все радости жизни за пояс заткнешь...
И бродишь на ощупь -
Всю фальшь - только так:
Сквозь кожу, под ребра,
Под ногти...
            Дурак.
И тонкая роба
На старых костях
С утробы до гроба
Трещит на углах.
Но кончится время -
Спеши - не спеши.
А жилка бьет в темя:
Умри, но пиши.

НАСТАВЛЕНИЕ ДРУГУ

Пиши без плана,
Не боясь ошибок,
Из памяти хлама,
Как драгоценность из опилок,
Как запыленную вещь с полки,
Бери, не разбирая,
Что цельная ценность,
А что лишь осколки.

Пиши каталог-бестселлер
Жизни, заведенной за грань прозрения,
Жизни, подернутой поволокой буден,
Жизни, разорванной на позор горения
И дурманный бубен.

Пиши, как колпацкий дурак -
По строке
На совесть, на страх,
Как в смертельной тоске.