* * *

Долго-долго работал в школе,
где правители будущие за партой
измеряли палец в носу с азартом,
столь востребованным всегда на воле -
в кабинете, в офисе, в чистом поле,
пересеянном плевелами поп-арта.
В правой - мел, в левой - книга, а буквы сзади,
впереди - глаза и вопрос с ответом.
В сентябре начиналось движенье к лету,
долгожданному всяких каникул ради,
и, с программой жизни отчасти сладив,
про себя мог вымолвить про карету.
Ту, которую - мне. Но куда поеду?
Разве только в театр одного актёра,
как свидетель цикл-нулевого спора
цивилизации с Аль-Каедой,
уходящий корнями в Махатмы Веды,
где ещё не квартировала свора.
И когда зелёная плёнка патин
засверкает, может быть, всякой гранью,
там потешный зритель красивой ланью
поперхнётся, как молодой Лопатин,
самому себе не всегда понятен.
Отливает лоб очевидной ранью.
И уже давно куренной правитель
управляет миром не шутки ради.
Двое деток дома. Вне дома - бляди
разжижают кварцевый окислитель,
и за ноги пойманный небожитель
оттирает брюки в губной помаде.
Ранним очень дышится горизонтом,
коркой булочек с чёрной присыпкой маком.
Покрывающиеся лаком видения -
дали Эвксинского Понта,
своеобразное местное Монте-
видео, напоминающее о чём-то,
что пришло само и само уходит,
как тогда, под парту в конце урока,
и во имя тел видового срока
нитку цвета белого тихо водит.
Всё, как ясно видится, колобродит
от реки верховья до устья стока.

* * *

Ходил и плакал в очертанья
руками глаженных камней,
в изгибы отражённых рей,
в себя из рифмы расставанья
однажды порванных цепей

и бусинок горчичной пробы
во славу утренней зари,
в вечерней перекличке чтобы
по хрустким звукам счёта "три"
не проиграть себе пари.

На ломберных столах удачи,
обитых дорогим сукном
пред тем единственным окном
лежала в табакерке сдача
с запиской дорогой о том,

о чём сегодня в плошке детства
сгорает маковый пирог
и полустанции дорог.
Вольнолюбивое соседство
в обычный превратилось торг

отчаянья с воздухопляской.
Неведенья с упором дна.
Без ржи, без просини, без льна.
За потаённою подвязкой
изнанка белая видна

другой, непористой резины,
других, нешёлковых чулок,
впитавших пот прямых дорог,
и в рычагах большой дрезины
видна не мускульность, но ток

без теней, запаха и цвета.
В магнитах дорогих полей,
в дали от резвых снегирей
изнанкою полураздетой
поскрипывал диагноз дней

до обольщающего крика
их никудышнего горла.
О, плотность синего стекла!
Вот так седьмая степень стыка
себя в нелепости вела.

Периметр большого сада
исхожен вдоль и поперёк.
Себя "Осенним" он нарёк.
Знакопослушная монада
летит в подставленный висок,

чтоб вылететь насквозь оттуда
в меандры остального дня,
неосмотрительности для -
где, как означенного люда,
так долго не было меня.

Ладонь по чугунам решёток
условные ведёт слои -
и не твои, и не мои.
Тот номер стёрт или нечёток,
но больше нет команды "Пли!"

Булыжник мостового свода
там обменял на тонны роз
(по коже пробирал мороз)
и в завершение похода -
с собою в рюкзаке унёс.

* * *

Смотри! Я по вершинам ёлочным
к тебе несусь на покаяние,
морозом щиплющим, иголочным,
на безотчётное свидание.

По необъявленному признаку
найду отмычки залежалые
и обезличенному призраку
вручу свои кредитки талые.

Разворошу я одиночество,
позажигаю звёзды малые,
и однозначное пророчество
прольёт на землю струйки алые.

Да совершится невозможное -
схлестнутся левое и правое,
и ты возьмёшь своё пирожное
из места тайного и шалого.

Так распогодится окрестие
во встреченном лобзанье звонкое.
Золоторунное наперстие
под шалями такое тонкое.

* * *

Мне легко и легко
на неровном, подтаявшем льду,
и ни раньше, ни ныне
не смею и думать иначе.
Из чугунных ворот
изошёл и отрадно иду.
На краю полыньи
лёд чуть скользкий, такой настоящий.
Многослойным бинтом
воздух втёрт в основание зги,
смоляным ароматом
огни на шестах совращая
и смешинки твои
из смешения слёз и тайги
вдалеке от Чердыни
и Псны на лету поглощая.

Лёгкий, лёгкий порог,
ощутимый в преддверье дверей,
в летаргии удачи
наколотый на две иголки,
перепевно возлёг
в отдалении всех снегирей
в полноправной истоме
и мхах малахитовой ёлки.
Не отстать, не отстать,
не замять неизбежный мотив,
только новые слоги
подчас от себя добавляя
про тебя, про тебя,
чуть тире и тире сократив.
На излёте дороги,
себя переплыв, понимаю,

что то - времени суть
возлегает на тающем льде,
и её совершенство
наполнило поры покоем,
а истлевшая жуть,
составлявшая пару беде
в полынье многокрайней
сокрылась с отчаянным воем.

* * *

Дай мне наколоть ещё дровишек
из вон той поленницы неровной.
Собери пока немного шишек,
чтоб украсить зеркало любовней

и разжечь оставленную кем-то
радость вот у этого порога.
Никогда не трогал эти ленты -
их сегодня необычно много.

Сядем в уголке с ликёрной чаркой.
Я орешков раздобыл на стуже.
Пусть беседа наша будет жаркой.
В досках щели стянутся пусть уже.

Я в тебя войду без приглашенья,
проникая в жилы все и поры,
и из пачки розовой печенье
пусть присоединится к разговору.

Загляни в моих ладоней складки.
Загляну в твои я неслучайно.
Я устал от прежнего порядка -
нового себя тебе вручаю.

* * *