НАЧАЛО ВЕКА

Пылали топки преисподней,
поэты не касались лир.
Творец бродил в одном исподнем
и проклинал Свой Божий мир.

Афганистан взрывал святыни
буддизма. Мудрость ела грязь.
Израиль делал Палестине,
она - ему большую шмазь.

Несли Офелию топиться
и ангелов сшибали в лёт,
пока пилот-самоубийца
вел на Манхэттен самолет...

25 сентября 2001

* * *

Даже в Греции снег. Что сказать обо всем остальном?
Истончается ткань бытия и становится сном,
то есть не отличима от сна в сером сумраке дней.
В редких синих просветах насущный их смысл не видней.

В чью-то шкуру влезаем, поросшую мехом густым.
И в пустынном пространстве мы дышим пространством пустым.
Вероятнее лета - зима, соловьев - вороньё.
Вероятнее жизни, как сказано, небытие.

Лавры тонут в снегу. И оливы, и мирты в снегу.
И Акрополь огромною льдиной искрится в мозгу.
Мозг искрит, как КЗ, и готовит большую козу
нам собрат-мусульманин. Безносая точит косу.

Ничего нам не светит. Свеча пред иконой ясней
лик Господень не делает. Лампочка - тоже.
                                                                            Но с ней
можно что-то черкнуть и под занавес, и про запас -
завещанье тому, кто на Землю придет после нас.

Завещанье короткое, как наши жизни: "Атас!"

ВМЕСТЕ

Жаль, что выбросил ты
свою подполковничью форму!
Шли бы мы с тобой:
ты - офицер, подтянутый, стройный,
красивый,
я - в белом платье и в туфлях на шпильке,
с волосами, распущенными, до самой...
Шли бы мы по набережной
Невы-матушки,
и прохожие на нас бы заглядывались.

А потом мы венчались бы в церкви,
разумеется, у Николы Морского.
А после венчанья
я бы постель убрала цветами
и при свечах под токкату Баха
я отдала бы тебе свою невинность.

Но невинность моя
там же, где твоя подполковничья форма.
И никогда у меня не было белого платья.
И ходим мы с тобой
оба в джинсах, в футболках, в кроссовках,
и даже стрижки у нас одинаковые.

Читаем разные книги,
любим разную пищу,
разбредаемся по разным комнатам.

И все же мы всегда вместе,
и разве не счастливы от этого?

* * *

Осыпается роза. Крошится античный мрамор.
Жемчуг тускнеет. Истощаются недра.
Время идет на убыль. С дипломом Сорбонны
                                                                              варвар
препарирует бытие. В премьерном спектакле
                                                                              Федра

оказывается мужчиной, при этом геем.
Впрочем, в Греции оных немало было.
Истончаются нервы. Оскалившимся жокеем
изо всех сил погоняемая кобыла

дохнет на финише. Любовь составляют акты.
Любовь составляет контракты и завещанья.
И я посредине житейского тракта
уже не могу уловить трансцендентное
                                                            за вещами.

Мир стоит, как уродливое надгробье
Господу Богу и, стало быть, нам, как вирус
расплодившимся жалким Его подобьям.
А я-то думала: жизнь - на вырост!

Ветшает наш ветхий дом над дряхлой рекою,
врастает в грунт. И безумствует злая вьюга.
Ты спрашиваешь: "Что с тобой?" -
                                                          прижимаясь к щеке щекою.
"Кали-юга, - тебе говорю, - кали-юга."

ВОРОНА

Расхаживает важная ворона,
похожая на старого монаха.
И столько в ней достоинства, и столько
степенности, что, мнится, размышляет
она о трансцендентном, а на деле -
конечно, о жратве. Мы тоже, чаще
прислушиваясь к голосу желудка,
а также детородных причиндалов,
не слышим голос внутренний, который
нам истину безмолвно возвещает,
нас всех объединяя в клир пасхальный,
включая тех, кто во Христа не верит.

Как хороша ворона на снегу,
голубоватом, позлащенном солнцем!
Зря возвожу напраслину на птицу:
она о трансцендентном размышляет,
она, быть может, Божий ангел, в мир наш
спустившийся в неброском облаченье,
чтоб посмотреть, как мы здесь суетимся...

Смотри: вспорхнула, на лету белея,
и перышко златое обронила,-
как будто зайчик солнечный в ладони...

В РИТМЕ БЛЮЗА

Что с меня взять, имярек, мозгами-то
                                                            пораскинь,
раз я не умею быть, как ты сам сказал?
Однако, я есть, I am, je suis, Ich bin.
Так что не верь, мой милый, своим глазам.
И не мешай размышлять.
                                            Я сижу внизу,
если смотреть сверху, а если вверх,
то наоборот. Когда захочу, принесут
вина и фиников, несмотря на проклятый век,
шуршащий бумажным златом,
                                            хоть зла в том нет.
Как и ни в чем другом.
Нет и смерти, представь себе.

Зато есть Бог. Он источает свет
и по вечерам иногда играет мне на трубе.

О полнота и целостность бытия!
Амброзия чистая с нектаром сладким!..
                                                              Сгинь,
спорщик назойливый! Пусть это бред,
                                                                но ведь я -
как раз та глухая степь, где тебе ни зги
не дано узреть. Не мешай мне сходить с ума.

Розовый ожог мечты, тебе не дают болеть!
Всё норовят - бинты, панацея, взмах
стального смычка - госпитальный кордебалет!
Лучше отравленный ужин на двоих при свечах
при Валуа Последнем, упрека и ой-страха без,
пока дидероты с умыслом Просвещать
не оболгали священный букварь небес.

Сколько еще скакать с перекидной доской,
чтоб хоть в уме собрать их расчлененный мир?

Такая тоска, о Боже! С такой тоской
расставаться не хочется ни на миг!

А слово тем и хорошо, что за ним - еще,
особенно если нечего или назло врагам.
И бумажная птичка, как ресторанный счет,
летит в нимбоносные, иконописные облака...

* * *

Может быть, когда-нибудь небо будет
                                                                зеленым, розовым или белым,
но хорошо, что сейчас оно голубое.
Когда-нибудь люди расстанутся с плотским недужным телом,
но для меня оно - милое и родное,

хоть и станет горсткой могильной пыли
иль над рекою развеянным пеплом легким.
Как мне хочется накорябать корявое "мы здесь были"
на земле, на камне, на небе лётном!

Это глупость, что память якобы воскрешает.
Недомолвки, обрывки, огрызки, клочья
остаются тому, кто дерзнуть решает
чье-то прошлое разглядеть воочью.

Что мы знаем о песнях Орфея
                                              и даже о песнях Сапфо?
Вряд ли лучшее сохранилось.
И слезами, и кровью время смывает нас
                                                              тихой сапой.
Что сказать о жизни? Она мне снилась.

А настанет пора, когда уж никто ничего не вспомнит,
потому что, как в Касторе - Поллукс,
проступает Ничто в бытии, выселяя
                                          последних жильцов из комнат.
Завершенье. Пралайя. Коллапс.

СТАНСЫ

Слаще всякой музыки - тишина.
Всех полотен дороже витраж окна,
бирюзовый, с видом на утлый дворик,
где дождь или снег - единственный дворник.

Деревья мудрее, честней людей.
Платоновских заиндевелых идей
интереснее мысль живая,
пусть и ошибочная. Жилая

каморка лучше в музей переделанного дворца.
Глаза суть главная часть лица,
ибо принадлежат душе, а не телу,
и не подвластны его уделу.

Верба краше розы. Свеча киловатт-часов
сильнее. Запертая на засов
дверь соблазнительнее для вора,
чем открытая настежь. Горячке спора

предпочтительнее беседа, а ей - без слов
пониманье. Вот жизни моей улов.
Невелик. Но и этого слишком много:
мы с пустыми руками входим в покои Бога,

если входим. Земля - не блаженный притин,
а скорее космический карантин.
Приключения наши и злоключенья -
варианты леченья.

Только кто осознает на выходе, что здоров,
для костра погребального здесь наломавши дров?
И пошто всем назначен исход летальный -
остается врачебной тайной...

* * *

Империи распадаются. Хорошо, если малой кровью.
Распадается все, что грешно и лживо.
Лишь душа с ее совестью и любовью
избегает тленья, хоть и грешила.

Потому что любовь и совесть - залог бессмертья,
а не те неизъяснимые наслажденья
пред угрозой гибели. В милосердье
аристократизм, не в происхожденье.

Третий Рим обошелся без варваров внешних,
зато внутренних варваров - миллионы, -
озлобленных, замороченных, лживых, грешных.
И они принимают законы, они лобызают иконы!

Впрочем, что с них взять, если даже "Индия духа"
потрясает кичливо ядерной бомбой...
Возле рынка вослед идущим вопит старуха:
"Паразиты! Сволочи! Бог вам припомнит!"

Жалко блажную. Но, словно ножик в ножны,
апокалипсис вложен в историю. Во все небо
он сверкнет однажды, все, что грешно и ложно,
отсекая от жизни, как обгорелую корку хлеба.

ЭЛЕГИЯ ЕЛАГИНА ОСТРОВА

Как сбежавший с уроков пацан,
Будда, встав с алтаря, разминая затекшие ноги,
покидает дацан,
как ни в чем не бывало идет по дороге,
а потом через мост
над рекою с чухонским названьем,
недоступен и прост
в абсолютном своем осознанье,

он ступает на брег.
Вот и остров пустынный Елагин.
И навстречу идет человек,
и листва под стопой наподобье бумаги
шепотком шелестит
про изменчивость, непостоянство.
И прохожий сквозит
через Будду, как через пустое пространство,

и проходит насквозь,
не узрев, не узнав, в перспективе
исчезает. Но вскользь
нота тронута в смутном мотиве,
и она прорастет,
может быть, как зерно золотое,
и в полет позовет -
в пустоту - дерзновенной мечтою.

Вот и белый дворец,
охраняемый белыми львами,
словно некий ларец,
что хранит немоту за словами
вместо груды перстней,
вместо писем под розовой лентой, -
и мудрей, и ценней
здесь молчанье - над местною Летой.

По осеннюю пору пруды
не тревожимы всплесками весел.
На зерцало воды
вечер шелковый пурпур набросил.
И природа царит
в злате, пурпуре и в изумрудах.
Нескончаем ретрит,
и все небо - в мерцающих буддах.

Под любое присядь
древо - вот тебе дерево бодхи.
К просветлению за пядью пядь
через море кровищи и водки
продвигайся, дружок,
по России, лежащей в руинах.
Не тебе под шумок
сволочей отличать от невинных,

ведь замаран и сам:
жить в грязи - да и не замараться?
И течет по усам
мимо рта голубое пространство.
Вспомни Долли-овцу.
Нас еще ожидают сюрпризы.
Мы прощаем Отцу
стариковские злые капризы,

а простит ли Он нам
наши мелкие, в общем, делишки,
все - с грехом пополам?
Наши слезы о плюшевом мишке
и о жизни в конце -
те же самые слезы потери.
Лишь глаза на любимом лице -
в лучший мир отворенные двери.

Но сильнее любви
состраданье, ведь все мы болезны.
Тлен размешан в крови,
и повсюду - разверстые бездны.
Только остров порой
представляется мне нерушимой
Будды Чистой Землей,
автаркичной от здешних режимов.

Я сюда прихожу
и в пространстве живом растворяюсь.
И в себе нахожу
потаенную некую завязь
лучшего бытия.
И душа сотрясается в родах.
Впрочем, может быть, я -
лишь луны отражение в водах...