Из книги
СТРЕКОЗА

Попрыгунья Стрекоза
Лето красное пропела:
Оглянуться не успела,
Как зима катит в глаза.
Помертвело чисто поле...

И.Крылов

Молдавия меня похоронила
Безмолвно - под ноябрьские фанфары,
С почётом - забросав кой-как землицей.
И лучший друг, насмешливый напарник,
Пролил на землю синие чернила.

Прощайте!
Мне давно пора умыться, хлеб разжевать и сгинуть.

На крашеном крыльце стоит сестрица.
Ладонью лоб морщинистый прикрыла,
Другой рукой придерживает спину...
Темно и сыро.
Пасмурный рассвет.

А за её спиной стоит фотограф,
Устало опираясь на треногу.
И вот они хотят увековечить
Мою тельняшку, детское увечье,
Любимых розог черноморский цвет
И уши, растопыренные глухо.

Моя сестра, сутулая старуха, -
Вот я пришёл.
А здесь темно и сыро.
Лишь ты одна переплясала всех!

И что ещё нам остаётся?
Холодной мордочкой уткнуться
У придорожного колодца
В ноябрьский ранний-ранний лёд.
"Вода, Алёнушка, не пьётся..."
Но стоит только заикнуться -
Кричит: "Напейся как придётся.
Разбей копытом, идиот!"

А лёд не думает колоться.
В кого теперь мне обернуться
У придорожного колодца?
Кто из колодца воду пьёт?
Сестрица плачет и смеётся.
Но скоро встречная каруца -
Ах, что ещё нам остаётся! -
Её от брата увезёт.

Никто на зов не отзовётся.
Кто согласится оглянуться?
Стоит козлёнок у колодца,
Ноябрьский лёд копытом бьёт.
И что ещё нам остаётся,
Скажи на милость, Илянуца,
Когда у каждого колодца
По всей дороге кто-то пьёт?

Н.В.Д.

Улыбался. Плавал. Пировал.
Впереди - Клухорский перевал.

Ветер с гор. Костёр на берегу.
Муравьиный кислый запах тлена.
И горят шиповники в снегу
У туберкулёзного Ульгена.

Ветер с гор. И чёрная лоза.
В это время пляшет стрекоза...

На снегу - кристаллы папирос,
Ржавые консервные коробки.
И ложатся лозы поперёк
Муравьиной сумеречной тропки.

В это время вольная душа
Необыкновенно хороша!

И свистит, свистит - катит в глаза
Ледяная флейта перевала!..
И беспечно пляшет стрекоза
На тупых колючках астрагала!

В это время, рядом, у костра,
Научи плясать меня, сестра!

Н.В.Д.

1

Смотри любимая сестра
Смотри ноябрьская гроза
Смотри у синего костра
Опять танцует стрекоза

Опять кристаллы папирос
Опять безлюдный перевал
Опять ложится поперёк
Тропы колючий астрагал

Смотри никто нас не спасёт
Смотри ни ангелов ни фей
Смотри как медленно ползёт
К тебе последний муравей

2

"Я муравей а не царь
зарежь меня и зажарь
на этом костре
по ветру пепел развей
я не царь а муравей" -
он говорил сестре

"Ты муравей а не царь
ну что же мне очень жаль
но я не пойму
что мне до грусти твоей
ты не царь а муравей" -
она отвечала ему

"Загонит любых царей
в нору - говорил муравей -
снег ветер и гром
не прогоняйте меня
и до наступленья дня
я позабуду дом"

"Но я не забыла дом
и стол под любым листом
с бочонком вина
до сих пор не в тягость мне
память об этом вине" -
ему отвечала она

3

Слабый-слабый свет
а источник света
за десятком лет
ледяная флейта

Светлый-светлый хор
звук подобен свету
дует ветер с гор
в ледяную флейту

4

В предрассветной мгле скрипела
старая повозка
впереди коней летела
мокрая стрекозка
на одном крыле желтела
звёздочка из воска

На балу напропалую
всё она плясала
в ночь последнюю сырую
до смерти устала
и на старенькую сбрую
ленту привязала

И скрипит скрипит повозка
молния сверкает
а усталая стрекозка
в полумгле летает
и кичась остатком лоска
плача умирает

Тускло звёздочка из воска
на крыле мерцает

* * *

В.П.О.

Я расправляю одеяло
и пью сырое молоко
ещё ни разу не бывало
так одиноко и легко

так целомудренно и чинно
так безусловно НИЧЕГО
И миновала годовщина
со дня ухода твоего

* * *

Пространство между глазом и стеклом
Пронизано мерцающим теплом,

И жёлтый обжигающий песок
Подсвечивает вогнутый висок

И волосы на лбу. А надо мной -
Дрожащий колокольный медный зной,

Багровые тела и белый дым...
Ты поняла, что я неотделим

От языков горящего песка,
От облаков, стоящих у виска,

От дураков, глотающих огни,
Что я такой же самый, как они.

И надо мной смыкается вода,
Горят костры, скрежещут поезда,

Грызёт орехи кто-то озорной.
И, поплевав в ладони, надо мной

Уже возводят каменщики дом,
Как будто я войду в него потом.

И лишь глаза за стёклами очков
Ограждены от белых облаков,

Багровых тел и жёлтого песка.
Мир красноватых прядей у виска,

Мир влажных глаз свободен и высок.
И, положив ладони на песок,

Я в этот мир мерцающий гляжу,
Как будто в церковь тихую вхожу

От языков песчаного огня,
Но в ней - увы! - нет места для меня.

* * *

Олегу Охапкину

Земля очистилась от скверны.
На ней сегодня кто-нибудь
Уже обдумывает верный
Невероятно чёткий путь.

Ему заказана дорога
В опустошённые поля,
Где даже малого подлога
Ещё не ведала земля.

Там, где ворочается сладко
И неустанно светлый плуг,
Опасный призрак беспорядка
Одушевляет всё вокруг.

И - вне систем, вне опасенья,
Светясь, как листик на ветру,
Могучий хаос воскресенья
Взрывает почву, лёд, кору!..

Прости, природа, малодушных,
Вооружённых до зубов
Охапкой памяток ненужных:
Их путь уродлив и суров.

* * *

Т.Ш.

Из твоего окна видна
Одна кирпичная стена,
Одно древесное созданье,
Заасфальтированный двор,
Участок бедный мирозданья
И - как во сне! - чередованье
Всего, что было до сих пор.

Из твоего окна видны
Мои несбывшиеся сны.
Мне не дано иного срока.
Не будет будущего здесь.
Но ты пребудь. Побудь немного.
Плоды последнего урока
Рукой рассеянною взвесь.

И погляди в окно: оно,
Как я, к тебе обращено.
Какое счастье в разговоре,
Уже не нужном никому,
Какое ни было бы горе,
Среди каких бы аллегорий
Ни суждено блуждать ему!

* * *

Круженье снега. Кружева
Деревьев. Жёлтые круги
Высоких фонарей.
Торчащий мех. И две руки
Холодных и уже едва
Принадлежавших ей.

Ты больше не поднимешь глаз.
По занесённой мостовой
Твои шаги тихи.
В свинцовой будке постовой.
Свинцовый куст. И всякий раз
Любовные стихи.

Сегодня город без прикрас.
И скуден блеск на куполах.
Фанерные ножи
Натужно режут белый прах
На мостовой. А ты сейчас
Лицом к стене лежи.

1

Вот закончился год. Середина июля.
Семь часов пополудни. Жара. Перелёт.
Сотрясая постель, бормоча, балагуря,
Упивается гром: вот закончился год!

И, как дряблое эхо, грохочет кастрюля.
Годовалый ребёнок несёт самолёт.
Вот и молния! Вот и закончился год.
И, вертясь, пролетела последняя пуля.

О, не плачь, мой приёмыш: мы всё-таки живы
И свободны от тысячи дел и забот!
Вот серебряной рыбкою твой самолёт
Ускользнул из сетей, не умножив наживы.

Не забыт ли уют материнского крова?
Не видна ли и над колыбелью блесна?
Терпеливый рыбак не дождётся улова:
Сплюнет вниз и вернётся из долгого сна.

Уходите! Уже не видать вам удачи,
Не загнать, не замаять. Гроза перейдёт.
Отвернувшись, лежит мой приёмыш и плачет.
"Что случилось, любимый?" - Закончился год.

2

Год активного солнца. Дожди. Ожиданье
Небывалых событий. И вот - ничего!..
Помню свой перелёт, и второе свиданье
С распалившимся градом, и шутки его.

Как шутил он, когда под губами гребёнка
Прозвенела, и взмокли обрывки бумаг!
Поседевший проказник с глазами ребёнка
Наблюдал и вышучивал каждый мой шаг.

То треща, как шутиха, то воя фугасом,
На прогнивших подмостках меняясь в лице,
Лицедей ублажал меня жалобным басом
И не сразу сорвался на фарс и фальцет.

Но при первой же давке в дверях электрички,
За картофельным блюдом и блудом харит
Он меня рассмотрел до последней привычки,
Сплющил зубом и, сплюнув, растёр о гранит.

И открыто таскаясь за мной от Ленторга
До громадины над леденящей Невой,
Он меня тормошил, заходясь от восторга:
"Покажись-ка!.. А впрочем ... ступай. Ничего!"

Кто повелел на эту вечеринку,
Забыв полунамёк, полузаминку,
Попасть праздношатающейся тенью,
Когда полуразбитую пластинку
Поставила хозяйка по стеченью
Нелепых обстоятельств и желаний
Гостей, полулежащих на диване
По-дружески, почти запанибрата:
"Есть три эпохи у воспоминаний.
И первая ..." Теперь полуцитата

Тебя заполучила по дороге
В Сосновую Поляну. Полубоги
Восстали. И, растаяв в полуплаче,
Пою твои раскинутые ноги,
Уверясь, что получится иначе,
Чем это получалось по сегодня,
Когда тебя почти тащила сводня
Неправедным путём, путём обмана.
И да пребудет благодать Господня
Отныне на тебе! Но полупьяной

Ты валишься на руки, потаскуха...
А прочее, должно быть, не для слуха.
О Господи, прости моё кощунство,
Но мартовскому небу Петербурга
Почти необходимо опекунство.
Неточности оправдывают пламя,
А не наоборот. И полупамять
Оправдывалась тем, что непонятно,
Какого цвета поднятое знамя:
На нём от слёз образовались пятна.

И, если это пламя не потухнет,
Ещё я засижусь с тобой на кухне,
Но в шею целовать ещё не время:
Так медленно трава забвенья жухнет
И прорастает брошенное семя.
Садись. Перечислять мне виновато
Прошедшие грехи уже не надо.
Их с каждым днём, по-моему, всё меньше.
Бухгалтера спасла простая вата.
Она необходимее для женщин.

Я выслушаю всё - но краем уха, -
Что даже на тебя была проруха.
И оба глаза пальцами прикрою.
Но ты, моя мадонна и старуха,
Останешься на памяти такою:
С ногами, занесёнными на спину...
И вот я табурет к тебе придвину
И трону твою грудь, не отнимая
Ладони от неё, наполовину
Признания твои не понимая.

Поток твоих безудержных признаний
Прервёт разряд скопившихся касаний.
И утром наконец-то разразится:
Одна эпоха у воспоминаний!
И бабочка прозрачная приснится.

А.К.

1

Не мы завоевали Ленинград,
А он - мгновенно и непоправимо -
Фальцетом исторгаемых рулад
И шёпотом четверостиший над
Громоздкими крылами серафима,
Собрав в комочек векового дыма
Витиеватых озарений чад.

2

А саженцы так зелены! - для них
Копаю и коплю тепло и влагу,
И пестую словарь, и жду других,
Свой юго-западный полумолдавский стих
Переношу на бледную бумагу,
Серо-малиновую каменную сагу
Тревожу пением сирен морских.

3

И если есть Одесса и Лиман,
Тирасполь, Херсонес, Назон и Фивы, -
Густой адриатический туман
Изроет берега союзных стран,
Переводя приливы и отливы
За полукруг аттической оливы
Для ленинградцев и для молдаван.

4

Сандалия твоя, легионер,
Поправ косматых бриттов, не ступала
На берега Невы. Я - пионер,
Ветвь боковая, мальчик Ионел,
Простой пастух, оглохший от металла,
Когда над стадом вымерших пантер
Империи седая пыль лежала.

5

Но если есть какая-нибудь связь,
То связь корней и крон при раздвоенье
Стволов. И ты - не пастушок, а князь:
Под властью у тебя двойная вязь
И новое слоистое растенье.
За кругом круг! И дальше - в средостенье
Кругов, над нежной завязью клонясь!..

6

Аэрофлота угловой фрегат
Темнее кофе, дружественней моря -
Предоставляет всё, чем он богат:
Полуморской, полувоздушный сад -
Ростки усердья, радости и горя,
Когда молчим, с ним невпопад не спорим,
Плывём и с ним не спорим невпопад.

7

И, возвращаясь на круги своя,
Я пью нездешний воздух Ленинграда
За несколько шагов от бытия,
За несколько стихов, которых я
Ещё не написал. Их и не надо.
Ведь всё, что следовало взять из сада,
Взяла сырого воздуха струя.

* * *

Олегу

На высоте подъёмных кранов -
Стук вилок, звяканье стаканов:
Здесь, за столом из чемоданов,
За пепельницей голубой,
За табаком феодосийским,
За сладкой "Искрой", за арийским
Минорным клёкотом, за низким
Столом - наедине с тобой

Мы день рождения справляем,
Как будто друга оставляем
За Волгой или за Дунаем
В слезах и с чашкою пустой:
Всё выпито давно, подруга
Уходит, не касаясь круга
Дрожащего, как древко лука,
Расставшегося со стрелой...

Но тем и хороша баллада,
Что оправдания не надо,
Когда от нас до Ленинграда
По-прежнему подать рукой,
И за окном пятиконечный
Цветок сиреневый и млечный
Горит, и сумрак вековечный
Охватывает нас с тобой!

Из книги
ТРЕЩОТКА

Не лирою влюблённого
Иду пленять народ -
Трещотка прокажённого
В моей руке поёт.

А.Ахматова

Он выползет на свет
из дышащей пещеры -
чудовище о многих головах -
и станет, как телёнок,
причмокивать... тянуть...

А вымя, мама,
на противнях лежит, идёт в помойку,
и псы жуют его,
жуют и воют.

Снег впитывает жирный блеск луны.

Дракон-младенец
с трудом подымет
одну из многочисленных голов,
откроет глаз
и на звезду посмотрит.

А рано утром
рыцарь, бравый малый,
вдруг вломится в кусты перед пещерой,
достанет меч прославленный и станет
рубить поочередно -
крак! крак! крак! -
по шеям,
как по шлангам пересохшим.

И кончит дело.
И посмотрит вверх
на выцветшую голову медузы
и на дыру, похожую на свищ.

И (кончив дело)
прочь ускачет рыцарь
победоносный.

И невесту, все
деяния свершив, себе добудет.
И ляжет с ней в постель.

Свист... Свист чуть слышный...
"Стерва, не сопи!"

Свист, свист...
Транзистор всмятку!

Свист!
Истребитель!

Свист...
Свирель!
(Дыра!)

Свист... свист... свист... свист!..

"... И шеи шлангами пустыми
плашмя лежали на камнях,
а я ломился сквозь кусты,
миновав храпящего коня...

Приподнимись, качнись обратно!
Верни на старые места
звёзд лихорадочные пятна
и крюк тернового куста!

Свяжи! - не разрублю.
Приподними рассохшиеся шеи! -
отдам, что есть, а сам
пойду к тебе в лакеи

и безвозвратно душу погублю:
закрой же срам
там наверху - лаз в эмпиреи!"

И бравый рыцарь вскочит на коня,
который триста лет
стоял в конюшне,
и ввалится в кусты перед пещерой.

И выползет наружу из пещеры
чудовище о многих головах,
причмокивая, как новорождённый
телёнок...

Тамаре Мазарати

Помнишь скромных вакханалий
пионерских костров сирену
в белой кофточке,
чёрной юбке,
с красным галстучком
над сосками?

Ночь. Нестройные крики. Звёзды.
Помнишь мальчиков с бензином?
"Поджигайте!" - вожатый машет.

Вспыхнул, грянул!..

"Пионеры!
К делу Ленина и Сталина..." -
помнишь?

Помнишь?

Всю в горошинах блёкло-красных
(блёкло-синих)
помнишь Ниночку Мазарати?
Помнишь Джику
Ку флакэй? -
на огонь слетелись!

И запела сирена в белой
кофте
тоненько и идейно...

Поцелуй же меня, красотка.
Поцелуй меня в зад, красотка!

Помнишь известь, кирпич, гвоздику,
Георгины, петуньи?..
"Хватит!"
Волонтировский парень Джику
Хочет Ниночку Мазарати.

Ходит Ниночка Мазарати
вдоль стены из огня и мрака...

А левкои? А розы? "Хватит!"
А сухие головки мака?!

Поцелуй же меня, красотка,
Поцелуй меня... "Хватит!.. Хватит..."

Амурчик розовый - восторг!
крылатый баловень и бука -
жуёт цветную пастилу
в районном морге.

Холодные тела лежат
так тяжело и неподвижно,
что бьёт амурчика озноб
и дрожь изводит.

Приносят девочки цветы
в коричневых горшочках: это
левкои, это - львиный зев,
а это - кактус.

Амур цветную пастилу
кладёт на пыльный подоконник
и улыбается цветам
и бледным сестрам Мазарати.

А свежевыбеленный морг
снаружи - куколка, игрушка,
и деревянный тротуар
к столярке - мрамор!

Т.Ш.

Дочка твоя далеко - на Днепре!
Дочка моя далеко - на Днестре!
А перед нами,
Как в оборвавшейся детской игре, -
Две половины моста с небесами
Вместо холста, на котором была б
Красная пальма видна, баобаб
Жёлтый светился бы и бегемоты
Синие плыли б... Художник ослаб? -
Слева пустоты,
Справа - пустоты. И рамка моста,
Как развороченный улей, пуста.
Бурым медведем -
Круглая будка пустого поста.
И в пустоте мы с тобою поедем
В разные стороны или в обгон,
Или навстречу друг другу... Вагон
Пуст. И где - слева, где - справа,
Не догадаешься, как с похорон.
Это облава
На одичавшую ящеро-речь,
Окаменелость,
Вновь задышавшую, ставшую течь
Пустошью!.. Но дочерей уберечь
Должен сияющий мелос:

Неумолкающий точный оркестр,
Спектр нетускнеющий, мост через Днестр,
Днепр и Неву, и горчайшую Лету,
Переводящий несущих свой крест
К славе и свету!

* * *

Невыносимый стон молчанья
терзает нас, как инфразвук,
когда на грани одичанья
мы принимает жизнь из незнакомых рук.

И судорога отвращенья
усмешкой искажает рот,
когда мы просим смертного прощенья
и горсти нищенских щедрот.

Чистосердечный дар страшней удара
из-за угла. Позор невыносим.
Мы просим, но не принимаем дара:
помилуй Боже! - что нам делать с ним?..

* * *

Поднимаясь на пятый этаж,
долго шарю в кармане...
Эта язва - хранитель и страж -
не поймает меня на обмане!

Повторение жестов и слов,
возвращение в ту же квартиру
заменяют и крепость, и ров,
и секиру.

Время - неторопливый палач -
в половине шестого
поднимает тяжёлый палаш,
опускает его - и готово!

* * *

С высокомерным удивленьем
взгляни на близких и чужих:
душа, охваченная тленьем,
почти не замечает их.

Как старенькое фортепьяно,
монашка, дурочка - душа
немотствует светло и пьяно,
как будто музыка ушла

по жёлтым клавишам за крышку,
застыв, как молния в стекле,
тончайшей вспышкою... Но слишком
красноречив её скелет:

достаточно скупого взгляда,
блуждающего взгляда ей -
и бледные клубки разряда
взорвутся клубнями огней!

Как привиденье на кладбище,
смеша, смущая и страша,
гремит, и лязгает, и свищет -
играет грешная душа!

* * *

Студенистое тело зимы
Колыхалось гигантской амёбой.
Что случилось? что сделали мы,
Что на стенках стеклянной тюрьмы
Жрут осадок сухие микробы?

Мы гадали по белым снегам,
Упиваясь дыханием смерти,
Замечая по мёртвым следам,
Что не химия властвует там,
А химичат и бесятся черти.

Это наши следы на следах
Органических соединений
Беспокоят бесформенный прах
В призмах, конусах, колбах, кубах,
В бесконечных цепях уравнений.

Нам такое никто не простит.
Только мы и не просим прощенья.
Замечательный холод стоит!
И в стеклянном аду инвалид
Содрогается от отвращенья.

1

Как безнадёжно огрубела
Душа, и тяжело глазам
Глядеть на розовое тело,
Стремящееся к небесам!

Оркестр над головой грохочет.
И пот артистов ломовых
Дрожит под куполом, щекочет
И дразнит зайцев световых.

Там, наверху, в неразберихе
Тросов, трапеций, - серебром
Горит летающий, но тихий
Атлет с развёрнутым бедром.

Бесшумным маятником реет,
Повиснув на одних зубах...
И кто из тех внизу успеет
Раздёрнуть ворот у рубах,

Когда он ангелом летящим
Сверкнёт под самым потолком
И вдруг окажется ледащим
Сухим московским мужиком?

2

У облезлых медведей от чёрного хлеба понос.
Укротитель беспалый вспоминает улыбку Попова.
И у ног акробата валяется свёрнутый трос,
Побелевший брезент покрывает его, как попона.
Может, жилам стальным и тянуть бы теперь канитель
Под ужимки, прыжки, под прыжки и ужимки ковёрных?
К циркачам в ресторане, качаясь, бежит метрдотель,
Отражаясь пузатым болванчиком в рюмках ликёрных.

Не подробностей, нет! - только смены их просит душа...
Только праздные руки, как на тренировках, потеют.
Циркачи не имеют в своих кошельках ни шиша.
Вообще циркачи ничего за столом не умеют.

В побелевших глазах, округлённых от крымских красот,
Отражается блеск вологодских больших колоколен.
И вздыхает жонглёр, разрезая сухой антрекот,
И беспалый медведь говорит, что салат недосолен...

Только вечером свет собирается плотным пятном,
Отражаясь вверху барабанным торжественным треском,
И вступает оркестр, и возносится ввысь!.. И потом
Открывается то, что, как ангел, скрывалось за блеском.

3

Устал сплетать и расплетать
Судьбы раздёрганную нитку.
Мне так хотелось бы летать!
Я даже делаю попытку...

Как подкупает высота
Одной возможностью паденья!
И скрыты контуры листа
В продлённом отзвуке мгновенья.

Как осиянный акробат,
Я наклоняюсь над закатом...
А за моей спиной солдат
Стоит с тяжёлым автоматом.

Его незыблемый Устав
Суть воплощённая беспечность.
Лишь ускорение придав
Мгновенью, обретаешь вечность.

У защитников шеи обриты,
На лопатках щетинится мех.
И стихи мои страхом прошиты:
От защитного цвета защиты
Не ищи у защитников тех!

Их стальные волнуют доспехи
И штандарта прогнивший кусок:
Те же глупости, те же потехи,
Те же тысячелетние вехи,
Тот же Запад и тот же Восток.

Не хватает ли суток у года,
Глаз у страха, лазеек у сна?
В придыханиях нет перехода.
Слабым эхом при крике: "Свобода!.."
Долетает пароль: "Тишина!.."

И сквозит изо всех перекрытий!
Не хватает ни леса, ни сил.
Что вы, чёрт побери, говорите
Об Отечестве и о защите
И о святости братских могил?..

Мы в сколоченных наспех бараках
Покрываемся ржавой корой,
И на нас, как хирург на собаках,
Упражняются в сварах и драках,
Освятив государственный строй.

Не хватает ли мне кислорода,
Одуряет ли запах могил? -
В придыханиях нет перехода.
Все твои наставленья, свобода,
Оловянный солдатик забыл!

И как будто бы в прятки играю -
Оглянулся, и нет никого! -
Я старинную книгу листаю:
"Белым облаком в небе растаю
и оставлю тебя одного..."

Так и быть, уходи, Беатриче!
Не пристало болтаться в аду
Мельничихой приснившейся притчи.
Изучив твой расчерченный птичий
Путь, и я не останусь - уйду!

Сигану лягушонком в канаву,
Не снимая защитных штанов...
Надо мной проведут по Уставу
Провонявшую бойней ораву
Заградительной линией снов.

* * *

Больной ребёнок пробует слова,
Солоновато-сладкие от страха,
И нежно-мертвенная связок синева
Вдруг выступает из-под рукава,
Выпаривая соль, сжигая сахар.

Звучания, значенья, имена...
И кальций, и глюкоза, и микстуры...
Он пробует слова, как семена,
Не тратя сил на рост костей и на
Премудрости лечебной физкультуры.

- Не останавливайся здесь:
Ты всё ещё в гостях - не дома!
Всё смысла лишено, всё невесомо.
Не соль и суть, а вспененная взвесь.

Не останавливайся здесь!
Здесь кое-что тебе знакомо...
Усадьбу белого детдома
Ты видишь, поглядев отвесно ввысь.

Там ангел в белом колпаке
И вылинявшей куртке,
Там ангел кроткий, ангел жуткий
Обломок кирпича зажал в руке.

Его ладонь в открытых гнойниках
И голову, как факел, керосином
Облитую, ты видишь?.. В двойниках
Взвесь повторяет эту же картину.

- Приевшееся колдовство,
Как дрожжи, здесь необходимо.
Немного солнца, горсть сухого дыма,
Глоток вина - вот только и всего!

- Здесь ангел отразился в двойниках
Из взвешенных частиц, из мнимой глины.
Земной пузырь пронзив до середины,
Ты одного из них сомнёшь в руках.

Здесь смысла нет ни в чём, нет сердцевины.

- На полпути - я не на облаках!
Там ангел, расплодивший насекомых.
Обломком кирпича швыряет: трах! -
И наконец-то найден икс искомый.

Необходимо колдовство.
Необходима ведьма в три обхвата,
Растущие, как на дрожжах, ребята
И жара впрок - вот только и всего!

- Тебя охватывает страх.
Запрячься же, укройся под соломой!
Во взвеси вспененной и невесомой
Ты просто лишь соринка на губах.

Я пью от жара вспененный настой,
Отвар, который пострашней отравы.
Здесь всё - игра, здесь всё - одни забавы,
Броженье, гниль, земли пузырь пустой...

Ни берега здесь нет, ни переправы.

- Необходимо колдовство,
Путеводитель и запас словарный,
И стол - корабль простой и легендарный, -
И одиночество - вот только и всего!

Не догадается о том,
Как парус призрачный надёжен,
Тот, наверху. Он только корчит рожи,
Швыряет сверху битым кирпичом.

* * *

В.К.

Цветы и фрукты, гётевский каприз -
Короткий взгляд на землю: сверху вниз,
Садовник и садовница - сюрприз,
Открытие ночного карнавала...
Меж тем как Фауст учит монолог,
Подменный шут оттачивает слог
И нюхает цветы. Он хромоног.
И всё же он - распорядитель бала.

Живой или искусственный цветок,
Гёрл иль Елены круглый локоток,
Грудь или яблоко, яйцо, глазной белок,
Плоть или призрак плоти - комья праха!
Маэстро избегает жёстких норм,
Стандартизации и трафаретных форм.
Чернила или кровь? Танцмейстер хром.
И он кромсает всё, не зная страха.

Шарахается пёстрая толпа:
То влево подаёт, то валит вправо!
Маэстро щёлкнет пальцами - тюльпан,
Ещё прищёлкнет - сточная канава!
Танцуют! Ещё как! Такие па
Выделывают! Рыцари! Орава!..
А за порогом - горная тропа...
Цветы и фрукты - чёртова забава.

Есть одиночество без свойств. Есть пустота -
Условный центр сплошного урагана.
Есть полутораместная тахта,
Разрезавшая нас мечом Тристана.
Есть вымыслы. Закономерность их.
Есть пустяки. Есть сны и завитушки.
Есть ненаписанный или забытый стих
Кого-то с Колымы или из Кушки.
Есть ненависть. Есть робость, глухота.
Накапливанье в центре урагана
Лирических красот. Есть слепота
Прозрения и зоркость графомана.
И есть слова, слова, слова. Их смысл,
Меняющийся от прикосновений,
От толкотни, от сумасшедших грымз,
Качающих пудовые колени...

"Маньяк! - перечислять до хрипоты,
До пограничных вышек - спятил, что ли?!"
Всё шарит в закоулках пустоты,
Всё гладит - прячет судорогу боли...

Д.Бобышеву

1

Какой тут, к чёрту, экспрессионизм,
Когда и звук-то толком не поправишь:
Косноязычье - щель, где верх и низ,
Свинцовый потолок и пол бетонный - ниц! -
Где выволокло разве пару клавиш

И клапанов: впуск - выпуск - и опять
Повторный цикл, горя и окисляясь;
Где не хватает навыков на пять
Обратных дуг, где можно преподать,
Преподнести, давать не научаясь...

Пять чувств и десять пальцев. Не могу
Взять ничего, хотя на взгляд и просто:
"Моё", "твоё", "любимому", "врагу" -
Снаружи нарастает, как короста,
И образует опухоль в мозгу.

Где залежалось мало ли чего
В ячейках, чёрных ящиках, архивах...
Что говорит нам опыт? Ничего.
Извилисты ходы в плодах червивых,
И молчаливо божество.

2

Я тоже промолчу -
Сказал или солгал? -
И правда кирпичу
Подобный, как сказал

Давид, воспевший плод,
Как нечто, что дано;
Хотя тридцатый год
Ем хлеб и пью вино,

Но тело госпожи,
Вино и пресный хлеб,
Как жалкий комбижир,
Фургоном в ширпотреб -

И даром не хочу,
Как жёлчный Владислав,
И к чёрту - по лучу,
Лучом, учитель, став!

3

При килограммах и печатях,
В себе теряясь, как в пальто,
Ты превращаешься в ничто
В идеях, опытах и ятях.

И разновидность местных птиц
Уже гораздо недоступней
Птиц перечёркнутых страниц
И крыльев неподвижных клубней.

"Зри в корень!" - говорил Козьма
С физиономией дурацкой.
Но там, внизу, такая тьма,
Что философ утешен цацкой.

Всегда немного подшофе,
Он морщится и гладит чресла,
И непоседа Аруэ
Спешит в вольтеровское кресло.

Рот провалился, выпер нос.
Сфинкс, Феникс, Разум ...Homo mortuus.
И на трепещущий вопрос
Он шелестит: "Ступайте к чёрту!.."

Из книги
МОНОЛОГ

Не тешьтесь мыслью, будто все несчастья
Не в ваших шашнях, а в моей душе.
Такая мазь затянет рану коркой,
А скрытый гной вам выест всё внутри.

В.Шекспир

1

"После тридцати стихов не пишут.
Жёлчного молчанья рецидив.
Кислое лекарство с ложки лижут
после тридцати.

После тридцати в кулак не свищут.
Окостеневает желатин.
Скрытые в траве могилы ищут
после тридцати.

После тридцати домашней мышью
гложут, задыхаясь, травести...
Песен не поют, стихов не пишут
после тридцати".

2

"Корчится каждая клеточка тела
у неподвижных,
но голубеет реклама отеля
"Аист": ХОТЕЛ.
"Я хотел!.. Ты хотела?.."

Чудище-лыжник
мчится по пенному крошеву мела.

Оцепенела
страсть, как тритон в енисейском разломе!
Корчится каждая клеточка тела
бабочкой в мёртвой соломе.
Так в бестиарий
парами прятались звери.
Околевали
возле ног неподвижной Офелии.
Корчились!..

Каждая клеточка тела
Оцепенела".

3

"Не по рождению - по жизни,
где мало воздуха фонеме,
Офелия, в своей отчизне
я - немец!

"Красноречив, как принц!.." Но если
и дурачком качаюсь немо,
считай, что и меня повесили
за то, что я - немец ...

Слова, слова, слова. Не более.
Подчеркиваю НЕ в дилемме
"побыть или не быть в неволе?" -
я, немец!"

4

"Супружество страшнее онанизма.
На полутораместную тахту
идёшь по вечерам, как будто призван
маммоной материализма
подыгрывать проклятому коту.

Который так орёт на крыше,
что к туркам на Босфор
округлая луна катит и брызжет
сиянием, как примадонна в нише
и сыр Рокфор!

В супружеском меню должно быть мясо.
Но рыбья кровь,
стекая по сырым рукам лже-Спаса,
сгибает мужа над ведром до часа,
когда допреет рыбная любовь.

Ешь - не хочу! Сосед Демьян, спасибо!..
Серп янычар
роняет чешую в лиман, как рыба.
И либо бог дерёт Марию, либо
коты кричат!..

... Не накормить
изголодавшегося до безумья,
визжащего из-за корыт:
заржавел кран домашнего Везувия,
и нечем крыть,

когда кабан
под тесаком на мясокомбинате -
от обморочных ран
в крови, как новобрачные в кровати! -
грызёт кочан

любовной муки, хрипло
повизгивая и
сжимая перед выдохом до скрипа
лопатки, как сокрылия любви!..

не выговорить - так гортань к хребту прилипла".

* * *

Во рту отравленном изрезанный язык
покрылся язвами, сочится, балаболка,
солёной слизью. Лёгкие - как полка!
И нищий дух, как ноющий старик,
Смердит. Несёт погостом на задворках
Алькова. И кого-то из двоих -
Смотри! - трясет неудержимый ик:
Знать, не разжёвана любовь, сырая корка
Заклеила гортань, как рыбий крик.

Лицо ж перекосил железный тик.
Любовник спит и спит, как собутыльник...
Стучит, стучит, стучит бандит-будильник,
и проступает безобразный лик
любовницы!.. Тик-так-тик!..
так там сквозняк возник
и у пролома замерцал светильник.
Опала пыль. Пот стёк. И в этот стык
Просунул Падмасам пять щупальцев субтильных,
Всосав, как пылесос, с обильных, потных, пыльных
Тел мёд утех святых.

1

Как будто кто-то за руку схватил, -
остолбенел в кристаллах соли... пота...
Не оглянулся... Просто нету сил.
"Куда идёшь?" А!.. не твоя забота...

Шарниры глаз заржавели давным-
давно, и одеревенела шея.
Язык раскис... Скажи своим штабным:
пусть спят, меня не ищут, - не в себе я!..

Я затерялся в чёрных дырах глаз
твоих. Пылинка, втянут пылесосом
часов. Душа - худой противогаз -
воняет мокрым шлаком и отбросом...

Сорвать с лица! Глоточек пустоты
Чистейшей - без картин и без каратов!..
Сюда, солдаты! Подставляйте рты!
Довольно с нас казённых суррогатов!

2

Всё снится, снится: небо скучное
гнилой испариной стекло...
Всё - безвоздушное, бездушное,
как поцелуй через стекло!

Прильни, безглазая, безгубая
копирка псевдо-бытия!
Чернеет оболочка грубая,
и смутно отражаюсь я

в стекле, внезапно озеркаленном
прекрасной чернью пустоты:
в насторожившемся, оскаленном
чудовище - мои черты,

невнятные, полуразмытые
мгновенной судорогой той,
что ошарашивает мытарей
столпообразной пустотой.

3

Где небыль, Господи? Где быль?
Кентавры и кинокефалы
обожествляют сны, столбы,
деревья, камни и кристаллы.

Бык - бог! Вращающийся год -
бог! На престоле! И на плахе -
бог! Бог - красавец и урод,
страшилище в смертельном страхе!..

Не бойся, боже! не пугай!
Миг - вечности, мгновенью - вечность.
И Минотавр, полубугай,
в себе почуя человечность,

ест человечину с тоской,
сверкая челюстью карминной!..
А я не бык и не герой:
мне с лупоглазою Афиной

не столковаться ... Девку - лавр! -
завил камлающий кочевник...
Темно и сыро, Минотавр,
В хитросплетениях никчемных.

И отчья голова болит
с рогами, стянутыми мыслью!..
Давно обнюхан Лабиринт
любой лабораторной мышью.

Лишь въедливая муха - кыш! -
всё воет Аполлоном в ухе,
да необученная мышь
попискивает с голодухи...

Нет избранных. Избранник - раб.
Мертвец, диктующий страницы
писцам, - по-царски слеп и слаб
и не выходит из темницы.

Не выцарапывай закон
народу на надгробных плитах:
смерть - средиземный полигон
с мишенью в тёмном сердце Крита.

* * *

Изображенье грабежа -
изогнутый стеклянный парус:
ни убежать, ни удержать,
ни плыть на пару!

Сирена северных широт
охрипла, хитрого Улисса
заманивая за кулисы,
и больше не поёт.

Обманщик намертво пришит.
Вращается со скрипом сцена,
и в птичьем горлышке першит...
"Прощай, сирена!"

Водила за нос Калипсо,
у Кирки хрюкали в миноре...
Но кровяною колбасой
Пропахло северное море.

Торговля не для гусляра.
Не тонна - нота: не утонет!..
Сирена, пой! Гусляр, играй!
Пляши, балетный Посейдоне!

Ещё - последний - поворот,
и хитроумного Улисса
не выудит из пыльных вод
чернавка, дурочка, актриса...

Суда уходят под откос,
и вязнет в иле колесница...
Всю ночь оплывшему Садко
охрипшая сирена снится.

* * *

Пошевелишь ли пальцами устало,
войдёшь ли в сон, -
молчание обложит, словно сало,
короткий нечленораздельный стон.

Неровности, бугры зашевелятся,
вращая ржавый стержень бытия,
и из глухих колодцев ингаляций
неторопливо выползет змея.

Возьми её, как оперную флейту,
в красивый рот.
Взмахнёт хлыстом оранжевый форейтор:
"Вперёд! вперёд!.."

Каретный трек обрушится на плечи,
как яйца, затрещат колокола,
и задрожат отточенные свечи,
когда кора

реальности спадёт, открыв лиловый
запретный круг, священное клеймо
и оттиск сна на бледном воске новой
беззвучной жизни с траурной каймой

из нотных линий проволоки ржавой
промеж столбов.
И всё. Во сне - что делать с этой славой,
с венцом из еле выявленных слов?

Держи во рту убийственное пенье,
сырой росток, раздвоенный язык,
когда гортань - сплошной ожог и жженье
рождает крик.

Все звуки истребя,
как ястреб монотонный,
мой голос для тебя -
и ласковый и томный!..

На шёпот и на крик,
на пресное сипенье,
на вымученный хрип
наслаивалось ПЕНЬЕ
магической слюдой,
невидимой и тихой,
накапливалось той
Прекрасной мельничихой,
вертящей жернова
сплошного голошенья,
таскающей дрова
для жертвоприношенья!..

Ревущего телка -
раздробленного хлеба! -
пузырясь, кровь текла
на жёлтый фартук Феба!
Крахмальным косяком
камены и лакеи
с небесным мясником
и богом бакалеи
столпились у стола
и стоек ресторана:
"Посолен ли салат
вокруг леща Урана?"
"Воздушен ли белок
на пряничной Кифере?"
"Прожарен ли телок
и в сухарях и в сере?.."
Кондитер-командир
Стрелой в котёл потыкал...
"На пир, на пир, на пир
все, кто не вяжет лыка!
Эй, налетай - глотай -
лакай! - всего навалом!
Вали на Голодай
табунным карнавалом,
робея и грубя, -
глухой тропою торной!.."

Мой голос - для тебя! -
и ласковый и томный...

Из книги
ЗАТМЕНИЕ

Ленинград, 1979

Куда же ты? Уже не по годам!
Разохайся хотя бы, разболейся -
не в поезде, а здесь, не здесь, а там,
где жёлуди полуживой Адам
грызёт и забывает ужас рейса,
деревенея...
                      Все часы с ума
сошли: спешат... Обманывают... "Боже,
я опоздала!.." Но не ты сама,
всё это время всё намного позже.
Всё не твоё. Час от часу пустей
от путаницы жутких скоростей.

Из пункта А не вылетит никто.
Стой и старей быстрей. Ещё быстрее!
Зияющий кавернами Кокто
собачий телефон в чащобе тлеет.

Звонят! звонят! Распрыгалась цифирь! -
бросается, и мельтешит, и дышит...
Но ходики без стрелочек и гирь
уже не ходоки: никто не слышит!
И не доходят наши голоса
туда, где зеленеют небеса.

Сдаём билет. Сдаёмся бюллетню.
Болеем неуверенно и смутно.
И, обмирая десять раз на дню,
Бормочем по ночам: "Одну минуту...
Сейчас... сейчас..."

                                А киносамолёт
похрюкивает в затемнённом парке,
и желудями скатывает пот
от смеси дубняка, тоски и старки.

А.Ш.

Лёша
восхищается Польшей
и барашками
на шотландском лугу

Баста!
Не могу
больше

немогунемогунемогу

Заграница
Беловежские зубры
Большевистские боссы
Неглиже на меху

Застрелиться?
Запломбировать зубы?
Не могу
больше

немогубольшенемогубольшенемогубольшенемогу

Принцесса
на горошине
гомеопатических витаминов

Сегодня
минус
восемь
градусов
по Цельсию

Восторженные отзывы
прессы

Политические процессы

Палестина
в снегу

Прости меня

НЕ МОГУ

большене
могу

* * *

С.

Жизнь сузилась, как губы в поцелуе
Иуды, слиплась, как презерватив
использованный, жизнь предотвратив,
красуясь и беснуясь всуе.

В кинематографе интим
и Страшный суд в салонных пересудах
изобразив, жизнь сузилась до зуда
в сосудах, до вояжа в Крым...

Мокрицей под крутою солью
жизнь извивается, сочится, тает... Нет!
И только серебристый след
исходит неизбывной болью.

0

Изображать - бесполезно. Жить?..
Мечет индейский декабрь ножи
в нимб житийного жанра.
В синих ворсиночках писчий лист
жалок и жёлт, как скелет кулис.
Железы злого жара

взбухли и заледенели... Фарс.
Срыв. Исступление. Робость. Фальшь.
Жёсткие швы петличек
выпишу, вышью тупой иглой,
красною бисерною икрой,
клинописью кавычек:

"Пир не весь мёртв!.." Но молитв, но клятв
столб расшатав, как трусливый кат,
посередине
комнаты, оцепенев, стою,
и рассыпает декабрь салют
искр ирокезских и, не

целясь, вонзает свой томагавк
в цель! Но игольчатый тамада
вкладывает бутылку
в мокрые скользкие пальцы: "Пей!"
Огненный холод лесостепей
приливает к затылку.

Родина, - жар! Зазвенел псалом
крови, вцепляясь голодным псом
в заячье горло
времени, по шатуну-письму
петли выписывающему
скорописью Егора
Победоносца... А дробь цитат
ссыпалась прямо на циферблат,
и, разрывая нервы,
обморочный нолевой глоток
грянул через платок в потолок
чёрным яблоком Евы!

1

Гоп-гоп, лошадка! Каково
перед декоративной скво
ломать картонные столицы,
брат бледнолицый?

Грудные створки приоткрой
и загляни во мрак пустой
засасывающей глазницы,
брат бледнолицый!

Убит (преувеличил: пьян)
юродивый - поэт! - Баян...
Камлают ли твои ресницы,
брат бледнолицый?

В такси - почти на небеси!
И комментатор Би-би-си
тасует карты за границей,
брат бледнолицый.

Под колоколом полых Муз
колышется пустой союз
полипов ли? медуз? мокриц ли?
брат бледнолицый!

Не спрашивай и не таи.
Как скальпы, шелестят твои
былины (или небылицы?),
брат бледнолицый.

2

Не ангел ли листал твой черновик,
перебелив и сдув крылами скверну
бессонницей накопленных улик:
осадок криминала - Олоферну?..

Кормилицею Муза перервёт
аорту в исступленье колыбельном
и всё-таки мурлычет и поёт,
выкатывая блюдечками бельма:

"Любимая..." - забыл! И сразу лёд
прошьют террористические иглы...
Спасут ли богоизбранный народ
твои сомнамбулические игры?

Не знаю, но - играй! Немой оркестр
стрел пригвоздит глухого дирижёра,
и наконец зазеленеет крест,
высасывая пустоту Шеола...

Немотствуй и неистовствуй! - когда б
такая темнота благоволила
ко мне, - как ни убог и как ни слаб,
ты и меня б убила и простила.

Всё достоверно: мужество и страх,
и страсть, и отвращение!.. И всё же
как хочется с тряпицей на глазах
присесть у очага и обезножеть.

Глазастый ангел, отними глаза,
возьми себе. Тебе они нужнее.
Смотри: холодный остов пуст и ржав!..
Слепое обожание нежнее
и безболезненней пытливых взглядов. (Здесь
неразличимо...) Но прикосновенье -
разглядыванье в темноте: я весь
стал глазом! Отними его. Сверленье
кромешной тьмы кошмарней, чем инцест.

Что делать мне с моим сосущим зреньем?
И кто меня взахлёб глазами ест?..
Зажмурься, ангел, отвернись с презреньем.

Сидит и прилежно внимает
причудливым чьим-то стихам.
"Конечно, - бормочет, - что там
ещё говорить!" И снимает

ладонь со стола. "Ничего
не понял. А впрочем - похвально".
Потом бормоточек его
стихает во мраке подвальном.

Там сыро внизу и темно.
И мучает кашель жестокий.
И, как световое пятно,
мерцают неясные строки.

Видения подчинены
какому-то странному ритму,
как будто подвальные сны
закапал расплавленный битум...

... Ворочался всё до зари,
всё кашлял и сам себе снился
большим насекомым внутри
застывшего тёмного смысла.

* * *

Ты обращаешься ко мне,
как к камню, мучимому болью
неорганической, тупой. Не говоришь,
но трогаешь присыпанную солью
проказу залежавшихся камней
и ниш

пустых. Так сыро и темно
в них, что слова вгрызаются, как зубья
живого экскаватора. Молчи.
Молчи же. Не калечь. Я лишь пятно
от камня залежавшегося. Струпья,
срифмованные, как в кольце ключи,

торчат: макет белёсого кристалла,
растущего в искусственной среде
мерцающего сумрака, раствора
питательного... Не до разговора!
Не я стою перед тобой, но свора
кентавров вздыбленных, висящих на узде
воображения... "Разжала - и не стало
их..." Образумься! - не было нигде.

* * *

О.Н.

Вприпрыжку как будто хромая
вдруг выбежит и обожжёт
вся едко дымящийся лёд
и злит и болтает - немая
и шлейф за собой волокёт
изодранный шлейф корректуры

О сонм истолкованных снов
столбцы искалеченных слов
и гнутые ГОСТы культуры
антихристовой!..

                            Богослов
уснул, и слетелись синицы
жечь море, и в пламени - вплавь!

Но не ясновидец - исправь:
мелькает сквозь слитые спицы
ручными шестёрками явь

1

На красных обоях багровые пятна. Стена,
как Генрих в проказе, напялила страшную маску.
Снимаем с себя перед ней, торопясь, имена.
Не платье, а плата оболом Харону - за ласку.
Кого мы хороним, качая младенцам тела?
Стена воскрешения вязкой пыльцы махаона.
Тяжёлые кольца насажены на вертела
уродливой троицы Лаокоона.

Скользят иллюстрации по алфавиту. Гермес
на камень присел, замышляя какую-то пакость.
Двухцветною капсулой ты не добьёшься чудес
от камня, скорее - изогнутый череп Собакой
залает. Закрой. Небесами нависнет Земля.
Простуженный мрамор затопит мелованный Фобос.
И взвизгнет под нами секретною осью змея
отверстой постели, чужой, как маршрутный автобус.

2

Горе тебе, говорю я теперь. Весела.
Сердце под рёбрами прыгает мокрою белкой.
Плоских лопаток раздвинуты оба весла,
и осыпает их липкая чёрная перхоть.

Плаванье посуху. Ороговела ладонь.
Лязгают ножницы, мёртвую кожу срезая.
Сорванным голосом блеет белёсая сонь,
мутное утро взахлёб заливая слезами.

Плачут - хихикает. Горе тебе, говорю!
Смех, разрывающий швы на заштопанной ране,
крови не помнит, и хрипло кричит Гамаюн
пряничным оттиском на хроникальном экране.

Всё расплывается. Вот и Гермес посрывал
крылья с лодыжек и лёг, завернувшись в пелёнки.
Рвал ли он? врал? светозарных коров воровал? -
кто же осмелится это сказать о ребёнке!

Смех, искажающий документальный портрет.
Чьи? - безразлично - приклеены к черепу лица.
Плаванье посуху в сером дыму сигарет.
Нет лишь последнего оттиска и очевидца

жеста жеманного ... Но царапнул ноготок -
вкось по обоям венозное слово стекает.
Ртутной горошиной светится в горле глоток
и расплывается. Череп неистово лает.

3

На голову набросить покрывало
позорной смерти: белое! - и мрак
окутает двужильного. Омфала
с угрозою сожмёт мужской кулак.

Не рабство травести - гермафродита
маниакальный бред! Не камуфляж
ни палица, ни шкура. Смерть Ифита
отбросила Геракла в море пряж.

Пряди, герой! Случайное убийство
тебя лишило гордости и сил.
Так доблестен ты был и так неистов,
что должен был убить. Вот и убил.

Невинного. Очнувшийся виновен
и более чем мёртв. Смиряя гнев,
льва поборает беззащитный овен,
а дева овна загоняет в хлев.

0

Хотя на острие строки
острее приступы тоски,
отчаянья и безразличья
и птичья трель косноязычья,
лицо, зажатое в тиски
картонных простыней, острей
кривые вырезы ноздрей,
которые во тьме темнеют,
хоть и не прикасаюсь к ней -
проваливаюсь вместе с нею
вовнутрь, сквозь заскорузлый наст
сознанья, - всё-таки для нас
тупа прямолинейность круга,
где рифма ни за что не даст
того, что не дала подруга.

1

Отворачивая от плеча
меловое лицо, натыкался на маску,
и она шевелилась -
облепившая куст саранча,
битых стёклышек горсть, - выдавала гримаску
за гримаской, как божию милость.

Чьи-то пальцы сжимали затылок,
копошились в мозгу,
изменяя личину,
и скользил под ладонями жалкий обмылок,
как картонный цилиндр,
приводящий в восторг мелюзгу
или впавшего в детство мужчину.

Поверни-ка ещё!
Содроганье - источник узора.
В треугольнике круг, и ободранный начисто куст
отмечает плечо
пятипалой медузой позора
за отсутствием прежних пяти отпочкованных чувств.

2

Установить перед ликом Иштар
курильницу с благовонным кипарисом,
налить жертвенное пиво и трижды
совершить поднятие рук.

Молитва поднятия рук перед Иштар

Восемь серных головок слетело -
выжгло щели для зренья и слуха,
и вошло студенистое тело
в оболочку студёного духа.

Столько яблок на ветках светило
и стучало о твёрдую глину,
что для глаз на лице не хватило
места! - выплыли наполовину

и вошли в треугольные гнёзда
семицветных мозаик и фресок
золотыми снежинками - воздух,
как в божественных капищах, резок.

Оплывают пирожными башни.
Не останется камня на камне.
Только Иштар священные шашни
не тускнеют на горнем экране.

И такое холодное пламя
выбивается вдруг из лазури,
что звенит ледниковая память!..
(Двадцать строк из заклятий Энури.)

Поэма

Прожектор тычется в одну
и ту же выемку дивана.
"Вниманье! "Мужа и жену!"
Мотор!.."

                    И вот - Звезда экрана
в амёбных судорогах сна
гребёт к проклюнувшейся суше,
но крест воздушного окна
всё глубже, глубже... И всё глуше...
Всё оглашенней! Эхолот.
Холодноватый меч Тристана.
Технологический расчёт
неточен. И Звезда экрана
среди подводных пирамид
то пламенеет, то немеет...
Наплыв. И панцирь каменеет.
Хор нереид
неуловимым косяком
затягивает микрофоны.
И корифей с открытым ртом
стоит, забыв законы
кино... Стоп! стоп! "До дна!.. До дна!.." -
орут статисты. Полосатый
шлагбаум пал. Сползают латы...
Звезда экрана - ты одна
показываешь язычок
кипящей булькающей лавы!..
Оставь. Твои, Звезда, забавы
высасывают мозжечок.
Не двигайся!..
                      Стеклянный лом.
Ломается изображенье.
Изогнутый дугою дом.
И жженье
плит. Не гляди!..
                            Но третий глаз
подёргивает тиком.
Протагониста рыбий глас,
вращающийся тихо,
как чешуя, живёт своим
смещающимся зреньем...

Мы рыбы, если говорим
прикосновением и треньем,
высасыванием пустот...

... Молчи! Открылась рана.
И этот выдохся и тот
партнёр, Звезда экрана:
повымерли! и в известняк
войдя, окаменели.
Но скованность - надёжный знак
того, что мы у цели.

Жир жёлто-серый брызнул из спины,
как сперма, обдавая пальцы вонью,
и стали позвонки видны,
прикрытые трясущейся ладонью.
Там, где торчал малиновый волдырь, -
теперь дыра, просвет в глухую темень
души, и третий глаз, как поводырь,
раздвинул гладко выбритое темя.
Мешком Персея вздулся мочевой
пузырь. Пегас, спелёнутый в горгоне,
запутался в плаценте, как в попоне...
"Вот посмотри. Что, видишь?" - "Ничего!"

Динарий - богу, кесарево - ей!
Дыханье - вонь, и волосы - клубками...
И, боже мой, кто, наклонившись к ней,
не превратится в камень!

Только мухи и мыши. Чума.
Ночь. И поминовенье чудовищ.
И пропахшая тиной тюрьма
пеленает чадящую совесть.

Наклоняясь и воя, Орфей,
масло в трещину лей, масло лей!

Пузырями пошла киноварь.
Волчий голод - всё мало и мало!
И опять передвинут алтарь
из-за очередного обвала.

Это светобоязнь дикаря:
глубже... глубже... И всё - потерял!

"Сумасшедший, отдай!" - "Отгадай!"
(Материнские страхи Латоны.)
В створе - огненным лезвием край
мантии Основные законы
выжигает.

                          И блеет Орфей
в окружении хора зверей.

"Отгадай! отгадай! отгадай!.."
Пальцы скручиваются пружиной.
Глубже! Судорожное: "Отдай!" -
"На!" Ладони облеплены тиной

(гимн Орфея ли? волчий ли вой?):
НИЧЕГО!

Имитация речи прямой -
разновидность прямого молчанья:
транскрибированного рычанья
говорение! - голос не мой
и ничей: родового горшка,
яйцевидной посудины горло,
чтобы прело, кипело и пёрло
позади языка - от ушка
до ушка! - говорящие свёрла
кремнезёма, глазастый казан
с отпечатками прутьев на коже...

... Просверлил! - этим всё и сказал.
И казнил под собой на рогоже.

Музычка Пана
плотной струёй водяного органа
канула.

Клавишей чувств
плотскую чашу случайно качнув,
сам отшатнёшься!

Затмится
огненная колесница.

Вырвутся кони, взрывая уступ...

А сумасшедший возница всё гонит и гонит вперёд пустоту!..

Пенится воздух!

В пароксизме усталости дикой
Каменеющее естество.
За пропащею Эвридикой -
вертикально: в отвесный ствол!
Сколько стереотипной рутиной
заниматься? Затменье, Орфей!
Незабвенно! невозвратимо!..

И теперь оглянись скорей!
В этой пахнущей тиною, сирой
тени есть ли естественный свет?
Повторяю. (Темно и сыро!)
Убедиться: есть? или нет?..
Ну-ка, фокусник, дока, создатель
Таинств, то есть серийных страстей!..

Необходимость доказательств,
когда столкнулась тень
с идеально светящимся телом,
выхолощена, но велика.

Расхолаживающим пределом -
жезл, страна, Эвридика, рука ...

Нет, стоп! Стоп, повторяю!..
                                                Но тайно,
в зоне голографических сфер,
Эвридика - горизонтально!
Вертикально (вверх?.. вниз?..) - Орфей!

И над ясным перпендикуляром,
как прижатый рогатиной гад,
меж осями координат -
полосатый шлагбаум...

... Слагаю
бутафорские латы и в академический сад
точкой, точкой классической перемещаюсь! Но мало
мела! Хищно: "Отдай!" - "Отгадай!
отгадай!" - защищалась, и хохотала,
и пела, и "господи, на!"
выдыхала на плоскости координат,
покидая своё ядовитое медное тело...

(Непредвиденный кадр!)

Благовония по желобкам
заструились! - головокруженье
полулёжа: бальзам языкам...
Зарядили тяжёлый капкан:
щёлк! - и гаснет, и гаснет. Гашенье
в Яме обморочном, от сестры
отвращающем губы...

                                    Марица!
где твой суженый, сын, поплавок, что не может молиться
и ломиться в костры?

Жжёт. И выжат эфедровый блин.
"Сын - в петле Красноглазого...

Сваха!"

- "Ненавижу!" И жалобно из материнских глубин
приливают ("любимый?.. глупец?.. господин?..
Господин!")
волны страсти и страха...

... Одурь. Хор стариков. Аристокл.
365 хороводов
в год! - Эллада египетских ладушек ... Стоп!
Стоп: ГЕРОЙ БЕЗГОЛОС!
А исток -
эйфория, Орфей,
пёс Гекаты, ободранный пёс,
исступление в яме, ямбический кайф кукловодов.

(И последний листок)

Нектар в головках сырой конопли.
За циклопической кладкой кибитка
Непобедимого, крепость напитка
предпочитающего: накопил -
сколько ни пил! - здоровенную жердь
и 27 лучевых поперечин.
Пана - посмешищем! И не перечь им
на пеласгическом щебете жертв.

Вся Атлантида - под властью Совы,
вылетевшей из больного затылка.
И водяной наклонился и выл,
в камень трезубцем заржавевшим тыкал:
"Чудо с источником"! Не помогло! -
затрепетала, торгуясь, маслина,
и деревянная пала Афина,
Трою окутав эпической мглой.

Чудную выбрал себе Одиссей
долю в Аиде: безвестного парня!
Пеньем сирен конопляная баня
пьяно и пряно до мозга костей
трикстера тень пронизала, палаток
мокрое выкрутила полотно...

Кончено. Спущенный с неба Порядок
вырезал и узаконил ОДНО.

С лирою наперевес корифей
благообразно заквакает что-то...
"Душка Орфей! Сладкогласый Орфей!"
И - за ворота, и - за ворота...

... Немотивированной немотой
и алогичным молчанием действуй!
Пук экзотический - прибыль семейству,
священнодействие перед плитой.
Пусть архаическая пятерня
забагровеет на блёклых обоях,
если пещеру - и ту потерял,
роясь в эволюционных забоях
белесоватым термитом... Сверлю
раковину и сверлю, улыбаясь:
первая... двадцать седьмая... любая! -
светится! И не подобна нулю.

Но восковые дощечки... "Закон"...
Всё забавляется Широколобый,
в приступе оргиастической злобы
звонкие звёзды держа под замком.
Лунного зайца - на дно! Зодиак
тёмного Сина припал к изголовью:
не воскресив календарной любовью,
иероглифом беспамятства знак
выбил: "Схватиться, но не побороть!"
Тьма безымянная спутает числа
и опояшет пугливую плоть
окаменевшим орнаментом смысла.
Ужас - на щит! (Неудавшийся дубль.)
Где, Стагирит, тростниковая флейта?

В геометрическом киносаду
Холодно под схоластическим ветром...
Эта пещерная сырость!.. И тьма!..
Глубже! Зарой!.. На "Супружеском ложе"
опустошает и сводит с ума
дикое дёрганье содранной кожи.