* * *

Перезимую невесть где
солдатом матери-страны
с раздольной горечью в глазах
у ледостава на часах.
Сползет морозце с вышины
и запретит речной воде.

Но щучья грузная икра
продышит снизу полынью
над лежбищем, где хрупче лед.
И глубь сама себя поймет.
Под небом тучи запоют.
В полях заухает кура.

Под тем же небом, в тот же срок
и я там был. И я там был...
Но поновится мать-страна
под стук сердечного зерна.
Хочу, чтоб Ты меня простил,
покуда в землю я не лег.

НОВАЯ ВЕСНА

С комнатным задумчивым звучаньем
бражничает оттепель в лесах.
Ночь бежит, проталины сгущая,
в два узла округу завязав.
Огороды, пашни, избы, дачи
волоком во мглу напропалую тащит.

Ты куда несешь нас в темном коме
без примет в волнующем пути,
в многообещающей истоме
на кошачий мартовский мотив?

Накрывается земля к застолью.
Чавкающий, приглушенный звук.
Но я в мускульной замерзшей боли
как в веригах жил и доживу.
Мех невидимой урчащей ласки
рябью по материкам идет.
Облака корчуют по-бурлацки
из-под глыб крутой солнцеворот
волоком, со славой невесомой.
Восходи, Осанна во плоти,
в небо над моим безвестным домом,
неизбежное - предвосхити.

Назревают суета и спека,
желтый фронт светанья, и при нем
узнаю я направленье бега
и беззвучный замысел времен.

* * *

Не радуюсь, не любуюсь собой.
Каюсь перед Тобой:
я - как хлесткие эти кусты
умею только расти.

Дозволь мне жить
                как апрельский куст -
в детской ветрянке чувств.
Почек крепкие коготки
царапали б эти стихи.

И коли я нужен Твоей земле,
гнойной ее золе,
как тот, что украсит ее,
                      как тот,
что с места вовек не сойдет, -

то дозволь мне службу мою нести
с неуверенной силой весны:
мне дом не строить,
                  икру не метать,
расти мне и воевать.

Но если такого выхода - нет,
мое достоинство - смерть.
Это твердая воля моя.
Но да будет воля Твоя.

ЛИЧНАЯ ДРАМА

Во времени, где ночь не ночевала
(моргнешь и вновь откроешь свет очей!),
с цепным размахом горного обвала
гудят-гремят станки души моей.
Идет безостановочная масса
то лавой раскаленной, то щепой.
Энергия творит свои запасы
и темноту сжигает надо мной.

Прицельные и строгие дороги,
к таланту приценившись и к судьбе,
меня дарили волей огнерогой
и подключали ГРЭС к моей ходьбе.
Я сны с гранитно-мраморною явью,
как с Волгой Дон, соединил в одно.
Я просто жил, трудился не лукавя,
чтоб никогда не делалось темно.
И я резцом предвидений двужильных
вспахал-вспорол истории мошну -

Но время разлетелось как подшипник.
И судорога скорчила весну.

Выходит, что казнил я мирозданье?
Венера светит. Солнце слепит мглой.
И сплю я от морганья до морганья.
И полдень наливается смолой.

КИЕВСКАЯ МИМОЛЕТНОСТЬ

Двенадцать.
Но трасса еще в монотонном газу.
В Москве,
      через ночь езды,
                      уже били куранты.
Еще ресторанные женщины хохочут внизу.
И торгует отель
              тиражами ночей маскарадных.

Там дежурят такси.
            И фонтанчик шуршит в темноте.
И двусмысленный воздух висит, как подмякшая слива.
Там восточный жених получает ключи у портье.
А фата поджидает его у бесшумного лифта...

Но я знаю, что там,
          где за трассой не видно ни зги,
монолитный, неприбранный Днепр существует.
Он как кость, как ребро,
        что в кургане легло без лузги,
как Олегов ужаленный конь в догнивающей сбруе.
Он как Лазарь в пещере,
            в обмотьях, в сухих волосах,
в шерстке войлочных волн,
                  в ледяной дистрофии...
Византийские тучи
                варяжской щепой моросят
над приземистым золотом
                        русской Софии.

Преисподняя ночь на конвейере лет круговых.
И в поруке их тьмы разбираю в холодном Днепре я,
как в дрожащем кустарнике -
                                        всадника без головы,
суеверную присказку о первозванном Андрее.

МОЯ РЕАЛЬНОСТЬ

Наблюдаю с утра затяжные прыжки парашютов -
то, как валенки к печке, ноябрики льнут к городам,
и, надрывною смутой жилые рельефы окутав,
на Москву опускается с неба сплошной Магадан.

Зачарованный мир в эту пору снесет и проглотит
оплеухи комет и обвалы в притихших горах,
криминальные путчи, реформы, измены, и против
даже слова не ска- (либо слово застрянет в дверях!).

Низколобые дни... Хоть дышалось ни валко, ни шатко,
я держался тверез в темноте, наступавшей с пяти.
И хоть не было сил подниматься и делать зарядку,
было время подпольную радость в себе разгрести.

Я выкручивал с силой душевные мутные груды,
и, как мелкую воду из выстиранного белья,
отжимал меланхолию из моих прачечных буден,
чтобы жизнь пообсохла и всё побелее была.

Я люблю тебя, жизнь! Да, я принял такое решенье!
И, подхвачено влет подоспевшей советской зимой,
обернулась ты вмиг тонкосинею девственной гжелью,
а впоследствии - бойкой, прожженной, цветной хохломой...

Полюби же и ты меня, право, родная подруга,
как и я обживал тебя - был раззадорен и мил.
Я глазами держу твое небо, со светом и звуком.
А закроют мне веки - провалится в сумерки мир.

* * *

Наша близость - как литое море,
самочинная стихия, скупо
вымещающая в разговоре
страшную раскатистость раструбов.

Мы близки на отмели,
                                        в ущелье
всей пучиной,
                          всем смурным пространством!
Я давлю в своем соленном теле
пенные зашкаленные страсти!

Разделившая со мною кожу,
и ожоги летних испарений,
и приплюснутые по-бульдожьи
полюса планетного свеченья,

помоги нашарить
                              в темноводье
столб лучей в колониях материй,
что велел нам быть единой плотью
и одушевил единой верой.

ЖИВОТ

Прослыву кулаком,
но и в голодный год
не сдам нипочем
трагический свой живот.

Отберет и не спросит век
ребра, ногти, зрачки и пах.
Но живот - как грецкий орех
- утаю в закромах.

Деревянным пасхальным яйцом
отлежится в стогу.
Не расколют его щипцой.
В крематориях не сожгут.

Потому как живот есть жизнь,
теплый грязный лиман,
где ползучий материализм
впивается в Океан,

где я зол, оскорблен,
                                    мят,
и прогоркла моя нефть.
но живот -
                      это я.
а без меня ничего нет.

* * *

Мне кажется, я комаром однострунным
мечусь над простором ночного пространства.
Сквозь душные штормы я должен продраться
к архангельским трубам,

пока не сомкнул саблезубый декабрь
прихлопом литавр
ревущие небо и землю
в запаянный выдох сутемья...

И я ощущаю масштабы Твои
стервозным чутьем некрасивой родни,
но Ты так широк,
что преображаешь в сгущенном чаду
писклявых инстинктов безумный пучок
в горенье, в полет и в судьбу.

* * *

Ты - не диктатор
                          и не репетитор.
Ты - ежедневный безъязыкий сон.
Я вымостил собой,
                              своим гранитом
предательский побег
                                Твоих времен.
Ты - отвлеченный бестелесный мускул,
вся темная механика нутра,
ракушечник в медлительных моллюсках,
беззвездная ночная полость рта.

Как непреложны и необоримы
круг земледелия, клубки лесов,
громоздкая абракадабра Крыма,
и кашица лимана,
                            и песок...

Но над поветриями конституций,
в обширности на пустоту похож,
Ты облучаешь атлас сей цветущий,
но ржавых скоб его не разомкнешь.

Томленья духа, будни и разломы
уходят и приходят налегке.
Мне трудно объяснить,
                                но я без слова
догадываюсь о Твоей руке.

Ты - Милость,
                    а не жерло недомысла...
Ощупав эту меченую тьму,
иного не приму патриотизма
и внемлю только блику Твоему.

АЗ

Я вижу дни, мистерии и драмы
в сквозном непредсказуемом теченье.
Я не актер. И новыми ролями
мне не добиться нового рожденья.

И я под невеселой легкой ношей
своих координат, и дат, и фактов,
в единственной своей протертой коже,
при всех своих костях аляповатых,

так и умру, не перевоплотившись
ни в зверя, ни в цветы, ни в домового,
и суматошной жизни артистичность
сойдет на нет коряво и кондово.

Но если я в любви и правде Божьей
во всей своей конкретности воскресну,
то, значит, прав был, что не лез из кожи
и слово не выбрасывал из песни.