* * *

Последний доктор входит в наш подъезд,
Где виснут клочья вырванной проводки.
И, судя по медлительной походке,
последний доктор не из наших мест.
К его услугам чистая вода.
Мрачна его презрительная мина.
Бесчувственный, он чище хлорамина,
он холодней искусственного льда.
Он не попросит пищи и питья.
Он не оценит мзды в слепом конверте.
Он вынимает инструменты смерти.
Он прячет инструменты забытья.
Он нам приносит смуту и урон.
Он нам приносит бедность и потери.
Ему плевать на то, что наши двери
не приспособлены для похорон.
И, уходя в мигающую тьму,
сливаясь с испаряющимся ядом,
он каждого из нас отметит взглядом,
Надежды не оставив никому.

* * *

Пойми, мне эта ноша тяжела.
Мне не у кого выпытать прощенья.
Я для тебя не просто искушенье,
Я - страх ночной, летящая стрела,
я - вещь во тьме, я - дьявол среди дня,
я - бред, я - холодок опасной бритвы.
Поверь, я слышу все твои молитвы
во имя отторжения меня.
Но я когтей своих не тороплю,
я жду, моя надежда не пропала.
И знает сердце черного опала,
как зло и страшно я тебя люблю.

* * *

Весна шагает, тащится, смердит.
Я остро ощущаю в день ненастный:
от родины, безумной и опасной,
теперь меня ничто не защитит.
В ее гнилых, обоссаных дворах
блуд, суицид, голодная богема.
Ее больная нервная система
легко проводит ненависть и страх.
И не проводит радость и покой.
Кривая даль, кривые километры.
Какие злые породили ветры
все те, кто на нее махнул рукой.
Мне так легко все это понимать.
Но я сквозь мат, сквозь лай, сквозь свист позорный
люблю ее, как мальчик беспризорный
до смерти любит спившуюся мать.

* * *

Тяжко спит огромная держава.
Я на кухне пиво с водкой пью.
Серебристый козлик Окуджава
нежно блеет песенку свою.
Как слились в небрежном дребезженье
голоса и плохонькой струны
форма и простое содержанье
древней и чудовищной страны?
Страшно быть нетрезвым человеком.
Поезд отпускает тормоза.
Набухает над опухшим веком
пьяная, кровавая слеза.
Позвоню... Хоть не звонил полгода.
Зуммер... Нет ответа ни хуя.
У тебя нелетная погода,
Ведьма ясноглазая моя.
Подойдет жена и скрипнет дверцей.
Это поле выжжено дотла.
Полумрак. Булат в разбитом сердце.
И тобой забытая метла.

* * *

Прогулка по парку. Из листьев опавших венок,
скрывающий прядь цвета соли и черного перца.
Нахальные птицы хватают свое из-под ног,
чуть позже - из рук, а потом вырывают из сердца.
И женщина рядом, с такой же дырою в груди,
ведет за собой череду восклицательных знаков.
И правому левый - зеркален, почти одинаков,
но знаки излишни, молчание ждет впереди.
Их бедный ребенок все слышит, все чувствует, зрит,
обучен с пеленок безжалостной лживой науке,
он, как бы играя, цепляет их вялые руки,
но ширится пропасть, и чадо над бездной летит.

* * *

Черный город вдоль мертвого моря плывет.
Слышны стоны опор, слышен хруст камыша.
Где-то девочка что-то такое поет,
от чего у меня обмирает душа.
Поднимаются воды к пологим горам,
рукотворное море срезает гряду.
Осыпается брег, разрушается храм,
и сюда я уже никогда не приду.
Раздается паромный кочующий зык.
И волна за волной поднимает черту.
Бесполезный, беспомощный русский язык,
словно бедный моллюск, умирает во рту.
Тихо девочка что-то доплачет свое,
лихо свистнет в ночи, оседлает метлу.
Вслед за нею стеной полетит воронье,
заскрежещет холодный металл по стеклу.
Как ручная граната рванет голова.
И посыпется меченый прах из горсти.
Успокоится дух, и родятся слова,
и прошепчешь: ослаби, остави, прости.