ТЯГОСТНЫЙ НАПРЯГ

И мы, сменившие высоты
торжественные на остроты,
торчмя торчащие, увы,
когда-то станем тож мертвы.
...............................................

Без сожаленья гроб безвольный
поднимет гопник молодой.
Начнет мотивчик меланхольный
нести оркестрик продувной.
Два-три комочка кинет глинки
какая-нибудь шапокляк.
И по дороге на поминки
повиснет тягостный напряг.
"Прощай, стократно благородный", -
никто не скажет, побледнев.

Лишь молнии огонь холодный
запляшет на телах дерев.

УТРЕННЕЕ

Сцепились ресницы, как черви,
в постели лежишь, как в гробу
лежат, пока ангел врачебный
свою не настроит трубу.

Но что это будут за звуки?
Укроется где темнота?
И сердца истлевшего стуки
чем смогут пресечься тогда?

* * *

После нежности этакий нуль наступает,
и молчание наше с тобой сепаратно.
Ветер носит лишь то, что собака налает.
Пред глазами огромные, желтые пятна.

Оживает лимонное сдутое сердце,
наполняется заново некой трясиной.
И, напомнив себе дурака-иноземца,
улыбнусь и кивну, что бы ты ни спросила.

То, что сблизило нас, превратилось в какой-то
незатейливый миф, вариант Вавилона.
Нужен новый огонь, а иначе когорта
просочится теней из остывшего лона.

Этот сумрак, ворующий у прозябанья
формы внешние, способ слияния с серым,
между мной и тобой исказит расстоянье,
заморочит, отдаст на поживу химерам.

Ничего не получится без передышки,
без дремучего глада - ни рая, ни лая.
Но - докурим и только: "Откуда дровишки" -
сможешь выдохнуть, щепкой безумной пылая.

Я, наверно, уже обречен на такое
беспрестанное об ерунде говоренье.
Прижиматься в жару в переполненном стоя
под шаманскую музыку сердцебиенья.

И дракон одиночества дышит в затылок,
и проносятся скопом фальшивые ноты...

Ритуал из молчанья, улыбок, заминок,
бронзы новенькой, стертой бельем позолоты.