* * *

Ты ходишь, задевая ветки,
ломая льдинки каблуками,
берет старушечьей расцветки
сжимаешь нервными руками.
До темноты домой спешишь, как
маленькая; врешь отчаянно.
А там, под сердцем, словно мышка,
тиха единственная тайна.

* * *

"Остановитесь. Покажите документы.
У вас просрочены права на ненависть,
по белку расползаются алые ленты.
Расслабьтесь. Дыхните. Сильней - на бис.
Послушайте, десять лет - не слишком ли?
Десять лет ненавидеть одного человека!
Можно ли так душу свою вышколить,
чтобы испепеляла даже через дрожащее веко?
А впрочем, что я вмешиваюсь, куда лезу? -
отмахивает ангелова полосатая палка, -
может, тому, ненавидимому, полезно -
Десять лет перед вечным адом - неплохая закалка!".

* * *

Твои 186:
мне запрокинувшись смотреться
в зрачки, в которых бьется сердце,
и рвать с безумной крыши жесть.

Любовь неистово чиста,
так огнекрыла и прекрасна,
но нам нелепо и напрасно
пытаться встать уста в уста.

Тянутся или наклониться -
не все ль равно? Итог един:
нам не дадут соединиться
мои 161.

Понедельник
Придешь ли - не придешь ли -
я не желаю знать.
Меня мотивчик пошлый
укачивает: "Спать..."
Усну, проснусь до срока,
сбегу из дома в ложь,
успею до того, как
придешь ли - не придешь.

* * *

Пригвоздишь ли меня в середине апреля
приговором: твой голос мне больше не нужен...
Кровь, от горя темнея, совсем еле-еле
потечет в миокард, что тобой перегружен.
Кровяные тельца красно-белых мозаик
сложат быстрый портрет, как в стрекозьих фасетках,
твой. Сердечный мой мускул тобою был занят -
станет он не полнее, чем старая клетка.
Ты смелее всех птиц в середине апреля
в одиночестве в воздух вонзаешься твердый.
Словно дверца проржавленной клети, без цели
все-то хлопает, хлопает клапан аорты.

* * *

Попалась я на скол резца,
на выговор косноязыкий,
на то, как ты меняешь лики,
скрывая истинность Лица.

Ты восхитительно ничей,
до омерзительности общий.
Я тряпка, и меня полощет
твоих речей златой ручей.

Мертвее мраморных камей,
тебе ответить не умею,
а ведь вчера была умнее
всех львов, и холодней всех змей.

* * *

Уезжаешь в свой город - хотела сказать, что на Волге,
но ведь он не на Волге - я даже не знаю той речки.
А я здесь остаюсь, стерегу свои зубы на полке,
и, как водится, от часу час не становится легче.

И отсюда мне кажется: город твой где-то на Стиксе,
там не страшно, но даль такова, что умом не охватишь,
как открытка из прошлого века - и вот, на картинке:
там ты куришь, там где-то расцвел уже ландыш.

Почему, когда счастье с тобой, в этом трудно признаться,
но его потеряв, нет возможности не потеряться?
Почему, когда хочется - громко, то плачется - тихо,
кто остался из нас на обугленном береге Стикса?