* * *

Эта местность другого цвета.
Сколько времени утекло.
Междуречье Невы и Леты.
Губ расплавленное стекло.

Под водою плывут деревья,
в низком небе идут стада.
Даже камень - еще не верит,
но приходит опять сюда.

Время - это и есть измена.
Помнишь город, и год, и зной,
где река, темна, словно вена,
набухает перед грозой.

Прежний город сутулит плечи,
хмурит каменное чело,
вставший между рекой и речью,
но не помнящий ничего.

Город стерся до основанья.
Только небо хранит следы,
и висят в нем сны и желанья,
как невидимые сады.




* * *

Эта комната, вечер, и в комнате - ты со мной.
Только воздух участвует в разговоре.
Слышишь - там? Это там, в окне, за твоей спиной.
Это к стенам подходит и медленно дышит море.

Это птицы летят, накрывая крылом закат,
бесконечной тьмой, и от стука когтей и клювов
по стеклу - я не слышу тебя. Что они хотят?
Они умирают, имени не придумав.

Это ветер хочет погреться в твое тепло.
Это в дар тебе к празднику наказанье.
Это рыбы бьют плавниками в твое стекло,
прижимаясь к нему лишенными век глазами.

Ты идешь, открываешь дверь. Там темно всегда.
Не приходит старуха, не просит рубля и хлеба.
А внизу в подъезде стоит вода,
сторожит вошедшее утром небо.

Не нужны ни прощание им, ни твоя слеза -
ничего не надо им, кроме твоей любови.
У нее такие же, как у меня, глаза,
тихий голос и волосы цвета крови.




* * *

Не вздумай сгинуть в этих днях.
Меня, меня проси об этом.
Полжизни простоять в дверях,
молчать, не зажигая света,

беречь, на цыпочках стеречь -
сообщник речи и посредник -
привстать, чтоб сдвинуть с места речь,
освободиться от последне-

го слова. Звать из темноты,
помочь сейчас ему решиться,
брать за руку, из немоты
его вести, не глядя в лица

толпящихся забытых слов
и чисел, грубых и орущих.
И станет прежнею - любовь,
и слово станет - предыдущим,

и поздно, поздно. Не проси.
Уже к губам приложен палец,
они однажды приросли,
да так навечно и остались,

шершаво, сухо и тепло,
следи: земля затвердевает,
и ветер пыльное стекло
крылом последним задевает,

болит зима, она права,
но истекает и сочится,
и в нас растет ее трава,
и волос продолжает виться -

дай имя мне! останови!
не позволяй в ночи скитаться! -
но губы сшиты у любви,
у речи выброшены пальцы.




* * *

И день повернут был и обездвижен.
И старческое ухо тишины
шершавое - чтоб быть сегодня ближе,
пришло само и встало у стены.

И начали сбываться все приметы,
сгустилась боль, и сдвинулась игла,
и на меня глазели все предметы,
а я сказать им слова не могла.

И древний ужас выл из каждой вещи,
весь воздух был - один сплошной зрачок,
и это был уже, наверно, вечер,
никто не знал, никто был ни при чем,

я задыхалась, я к тебе бежала,
чтоб возле дома - повернуть назад,
а узкая иголка все блуждала,
и чернота хлестала по глазам,

а солнце в небе все-таки стояло,
и мне казалось - я бежала дни,
и вымер город, и часов не стало,
и дети дома плакали одни,

и я пришла, а в глубине сочилось
другое зренье, муча и храня.
И что-нибудь, конечно же, случилось,
но не могло, и выбрало меня.




* * *

Смеркалось в уме. На пустой перекресток
вели тебя за руку "нет" или "да".
Глядели с небес любопытные звезды,
за вторником вновь надвигалась среда,

росли из земли разноцветные числа,
ветвились пространства, чтоб выбрал и шел -
и некуда деться... нельзя научиться...
Играй же! Из двух предлагаемых зол -

ты выберешь третье. Тебя потеряют,
ты шепот поймаешь чужой на лету.
Идет неизвестность и дверь отпирает,
и ты принимаешь ее темноту,

и мысль, как танцующий циркуль, шагает
по зыбким догадкам с блуждающим дном:
обманет одна, возникает другая -
и держится жизнь на носочке одном,

спасаясь и вовремя ногу меняя:
песок убегающий, скользкий паркет,
все время на цыпочках; мир невменяем,
все длится и длится смертельный балет,

вода подо льдом, ты не можешь проснуться,
кончается осень, и падает снег -
запомнить дорогу? назад оглянуться? -
отсюда уже невозможен побег,

и снег по колено, и дальше - по пояс,
уже за спиной различимы шаги;
и чей-то знакомый и радостный голос
кричит тебе сверху: беги же! беги! -

напрасно... никто не приходит на помощь,
на скользкой развилке секунду стоишь,
решайся скорей... И внезапно ты вспомнишь.
Ты выберешь третье. И ты - полетишь.

Все выше, своей доверяясь природе -
беспамятство, детство, провал, торжество...
И кто-то был радом, и даже в полете
знакомо сквозила походка его.




БЕРЕГ

Склон холма, очертанья кровель,
тропка вниз, и внизу - полоса песка,
край земли, ее влажный профиль,
прядь волос у ее виска.

Так лежит она, горький глаз навсегда запрятав
глубже дна, глубже памяти - помнишь, где
взявшись за руки, мы стояли лицом к закату,
по колено во времени, как в воде.

Посмотри - все дробится в его узоре.
И на самой границе небес и вод
обнажается детский затылок моря,
закругляется горизонт.

Так лежат миры, потихоньку друг друга гладя,
небо, суша, вода, закат,
голова к голове, каждый в сны свои молча глядя,
словно звери спят.




МАЙ

1

И месяц был непомнящий и юный,
мерцающий миндальной сердцевиной,
когда в душе натягивались струны
полубезумной скрипочки звериной.

И ввинчивалась маленькая флейта,
ползла в глубины воздуха и уха,
и оступалась в гибельное лето,
сходя на нет и задыхаясь глухо.

И горлышко захлебывалось кровью,
учась повиновенью и смиренью,
и гамма добиралась к изголовью,
и становилась первою сиренью.

2

Все зацвело. Весна рукой махнула
на правила и знаки препинанья.
И сразу морем радостным пахнуло
и временем, без места и названья.

А эти дни, как выплеснуты морем,
лежали в белоснежной мягкой пене,
доверены подставленным ладоням,
дыша и не отбрасывая тени.

И пузырьками лопалось пространство,
и гроздьями, не помня, кто придумал,
и мир вдыхал, вдыхал и распрямлялся,
и наполнялся голосом и шумом.

Число, строка, деревья с ближних улиц,
скамейка, море, куст, закат и вечер
сошли с привычных мест, переглянулись
и незаметно двинулись навстречу.

И становился чистою бумагой
другим концом ушедший в море скверик,
и в воздухе благоухала влага,
как от сирени, вышедшей на берег.




* * *

Там - все, что шепталось травой и листвой
и не было сказано мною.
Там звуков волшебных измученный строй
послушно идет под конвоем -

где путь ненадежен, где ветер нечист,
вперед, через сети и игры,
во тьме, по метели, сквозь заросли числ,
цепляясь за ветки и иглы.

И там, где слова добираются - вплавь,
ползком, пригибаясь все ниже -
возьми их губами, восславь - и оставь.
И я никогда не увижу,

что в вечность, где речь собиралась пешком,
на миг, как великая милость,
игольное ушко - а может, ушко -
меж губ дорогих приоткрылось.

Не двигайся, стой целый миг напролет,
весь мир - эти долгие губы.
Не тронешь сейчас - отвернется, уйдет,
а тронешь - погубит, погубит!

И где холодеет послушная кровь
восторгом волшебных ошибок -
желанней запретных плодов и даров,
плавнее всех змей и улыбок,

где дышит и тянется к свету трава,
подслушав судьбу человечью -
там в воздухе вновь расцветают слова,
и губы струятся навстречу.




* * *

Однажды праздник мой, подаренный кому-то,
вернется навсегда, и он простит меня:
неровная судьба, неверная минута
у лампы, у свечи, у вечного огня,
в оранжевом свету - просвечивают губы,
просвечивают дни, просвечивают сны,
двоятся тени их, и проступают буквы,
и письмена сквозят, смертельны и ясны,
прозрачная щека, надорванный пергамент,
шершавая ладонь, предсмертье тишины,
и кожа на виске, и волосы, и камень,
неведомым зрачком они освещены,
и холодок десны, и замершие плечи,
и шепот, и ожог, и зарево стекла,
беспамятство, исход, опустошенье речи,
никто не понимал, пока она текла -
и хлещет эта боль, как пустота из крана,
и отвечает - нет, я больше не могу.
Дымятся угольки, и остывает рана,
как алая зола на розовом снегу.




* * *

Простуженная, сгорбленная речь:
закат строки, декабрь стихотворенья,
когда она с небес устанет течь
на сонные далекие селенья.

Который год бредут ее стада
по голой и заснеженной равнине,
и тяжелеет черная вода,
и свет уже доходит - без труда -
твоей звезды, которой нет в помине.




* * *

Раскрути этот плоский закат каруселью,
опьяни этот вечер, блаженная боль;
полагаясь на случай,

развяжи мне язык.

Золотая шнуровка, неверная змейка, блестящая цепочка,
узенький лучик.

Ты, наверно, привык

к занемевшим моим междометьям,
восклицательным жарким зрачкам
и отсутствию голоса, что когда-то безвольно затих

певчим горлышком в чьей-то руке.

О, наручники речи! -
прокрустовы скобки, зажимы кавычек,
вериги ползучих причастий, браслеты крутящихся "о"
и бубенчики запятых

на истерзанном языке.

Птица-девочка-речь, вся надежда теперь -
на спасительное насилье,
беспощадное, жадное солнце,

на приказ "повтори".

Приближается миг, ты согласен, ты понял и ждешь;
но и тут она лжет,
посылает тебе двойника, а сама остается

внутри.




* * *

И тогда можешь днями только лежать и помнить,
экономить движения, не издавать ни звука,
иногда отламывать хлеб. И из этих комнат
никогда не выйти, но спросит тебя разлука:

разве тебе и этого еще мало?
До какого звона натягивать тетиву -
чтобы сломался лук - и стрела упала -
прежде себя самой - прямо под ноги - и в траву?

И теперь попробуй спастись и пройди, играя,
между ящерицей и птицей, между облаком и оленем;
чтоб идти уже до конца; чтобы дойти до края
земли и, дойдя, у края стать на колени;

чтобы встать и вернуться; и удержаться на кратком миге
между звоном стакана и каплей воды из крана,
между солнцем и словом в сгоревшей книге,
но помнить: даже теперь - еще слишком рано:

только так: расстаться - и снова начать срастаться,
и спастись еще раз, всего лишь одним движеньем
встав сейчас между зеркалом и пространством,
между воздухом и собой, между зреньем и отраженьем,

и остаться там - между яблоком и ребенком,
между между, и все еще не терять надежды,
между стрелками времени - и - сдирая с него обертку -
и - опять оказаться между одним и тем же -

и - вернуться еще раз - с травинкой, пчелой и речью,
с той же памятью, с тем же словом на языке,
и глядеть на себя, и - себе же - идти навстречу;
и срастается дерево, и стрела оказывается в руке.




САД

1

В висках, в ладонях гулко сердце бьется,
и хлопает в груди глухая дверь.
А сад со всех сторон к тебе крадется
и по траве ступает, словно зверь.

Не пророни, не вырони ни звука,
шагни навстречу в дышащую тьму -
и протяни испуганную руку,
и положи на голову ему.

2

Огромный сад ночной, крадущийся неслышно,
шиповника звезда и яблок нагота,
озноб сырой листвы, кровоточенье вишни,
мерцающая ветвь, горчащая вода -

не двигайся, молчи, не выдохни, не охни,
забудь, как повторять привычные слова.
Пусть изнемог твой слух и губы пересохли -
не их сегодня труд, что музыка жива.

Останови весь мир - и раскуси крыжовник,
черешину дождя и града виноград,
где бредит сад во тьме, сырой и обнаженный,
и музыка с небес перетекает в сад.




* * *

Лене

С древнегрецким орехом, морщинистым, круглым, прохладным,
или камешком гладким,
с бубенцом за щекой, с воровским прикарманенным кладом -
не бежать без оглядки

в духоту, где дарованы после и клен, и каштан, и олива,
как великая милость,
и не красться с оглядкой вдоль стен, а шагать терпеливо:
ничего не случилось.

Леденец, где прилипли навек волосок и песчинка,
в повлажневшей ладони.
Детским страхом - предчувствие жизни: коварства, бесчинства:
непременно потребует доли.

Ты нашаришь во тьме безошибочно, быстро и тихо -
среди прочих сокровищ.
Ты живешь - словно гладишь невидимых дышащих тигров
или бабочку ловишь,

словно шлешь поцелуй или губы на ветер, обман на обмане,
в прозрачном конверте.
Так и ходишь по улицам с августом в жилах - и с сердцем в кармане,
как приманкой для смерти.

Так беги же, живи - мимо цирков, вокзалов и книг,
площадей и гостиниц.
И люби, что достался тебе среди тысяч других
этот благий и страшный гостинец.

Уходи, уходи, затеряйся в толпе, возвращайся домой,
забывай торопиться,
и назад не гляди; и с тобой, как со мной,
ничего не случится.




* * *

Когда смолкает день, стихает гам,
и нежно пробегает по губам,
травой и земляникою дыша,
твоя сквозная легкая душа -

ах, дудочка... Все дальше голоса...
Притронулась, прильнула, приросла -
вести и длить невидимую нить,
дыхание вытягивать и пить.

Ах, дурочка, чудачка, пустячок,
как дышит в темноте ее зрачок
теплом прохладным - вспомни, разбуди!
Скворечник лета, дырочка в груди.

Ах, девочка-сердечко, навсегда
в кувшине опрокинута вода,
и дням твоим идет обратный счет,
и кровь твоя по воздуху течет.

Не чудо ли, что комната в окне
струится, вьется, тает, как во сне,
и льется мир, изогнут, незнаком,
в тебя затянут, будто сквозняком.

Ах, праздник, но как голос твой далек,
сосудик сна, послушный стебелек.
Вся эта жизнь, притворна и мала,
через тебя пропущена была.

Ты будешь узнан - после, не теперь;
и вспомнишь солнце, лестницу и дверь,
субботний день, и предпоследний раз,
и дудочки своей бессонный глаз.




* * *

И осень - как желтая рама
для прежней, спокойной любви.
К дверям позабытого храма
ступени меня привели.

Деревья молчали и ждали,
сквозь камни глядела трава,
и губы уже не дрожали,
и падали в душу слова:

"Не помни, не помни, не помни -
ни боли, ни правды, ни зла,
куда возвращалась, не помни,
кому эту радость несла,

забудь, как над ним колдовала,
как сердце в ладони брала...
И где ты доселе бывала,
и кем ты на свете была."




* * *

Смотри, смотри: с ним женщина идет.
Тебе однажды это предсказали.
А ты подходишь к зеркалу, и вот -
ты смотришь на себя его глазами:

беспомощное, злое существо,
ты - ангелок, потрепанный и грязный,
дитя, звереныш сердца самого,
змееныш, мотылек, кузнечик, праздник,

улиточка, пиявочка, сверчок,
личинка страсти, скрипочка бессилья,
безумной боли сросшийся зрачок
и бабочки несбывшиеся крылья -

живи теперь, кусая локотки,
смиряя зубки, плечики сжимая;
ты вся уже - шипы и коготки,
незрячая, чужая, неживая.

Тебя берет он пальцами двумя
и отпускает. Вновь снаружи - солнце,
пустое небо, зеркало, земля,
и над тобою женщина смеется.




* * *

Люби меня пристально, милый. Люби меня тише.
Сгущается вечер, и дождь барабанит по крыше.
Люби меня шепотом. И ни на что не похоже.
И если придется, люби меня кратче и строже,
люби, не пугаясь. Уже приготовлены гвозди
и заживо срезаны розы. Люби меня после,
люби меня проще. И дождь барабанит все глуше.
Люби, не прощаясь, люби меня дальше и глубже,
чем губы, чем корни, чем стук безразличной лопаты.
Люби меня прежде, чем мы повстречались когда-то,
люби беспощадней, люби меня только такою,
дрожа, задыхаясь и рот зажимая рукою,
и стиснутся зубы, и дождь перестанет, и снова
люби меня там, где мертво и беспомощно слово,
люби никогда, но люби как погибель и чудо,
и дом подожги, чтобы больше не выйти отсюда.




* * *

Ты помнишь рыб, угрюмых и бровастых,
беззвучно ковыляющих по дну,
утративших досадный дар полета?

Ты помнишь птиц, живущих под землей,
терзающих ее когтем и клювом,
чьи плавники, работая во тьме,
давно забыли, как летать и плавать -

ты это помнишь?
Ящеркой скользишь
ты в воздухе прозрачном и высоком,
любима мной, невидима для мира,
хранима небом, ласковый малыш.

В книгу "Девочка-речь" входит также одноименный прозаический текст.