1. ПЕРВЫЕ ГОДЫ ХХI ВЕКА

АВТОБИОГРАФИЯ

Романтик был, простого норова...
Родня мне: русичи, татаре...
Сгорел, как верный пес, которого
Не отцепили при пожаре.

* * *

От бессонницы я изнемог.
Я кричу на друзей, на жену.
Я измучен, затравлен, как волк.
Да когда же я жить-то начну?
Некто ходит всю ночь наверху.
За стеною вопят день-деньской.
Выпал слух мне такой на веку.
Слышу – птица кричит за рекой.
Слышу – рушится город вдали.
Бродит, плачет бездомный народ.
Гром вселенский рычит мне: внемли.
Бог, раздвинувши звезды, орет.

* * *

Я встретил стрекозу – она средь краснотала,
смотрела на грозу, сверкая, трепетала.
Здесь ползала змея, свое лаская тело.
Здесь муравьев семья, как солнышко, кишела.
Я встретил пастушка и лошадей летящих.
Три голубых цветка сбил белогривый мальчик.
Я видел яркий сонм живущих в мире этом.
И это был не сон. Я к ночи стал поэтом.
И снился мне кентавр – лошадка с ликом девы,
под жаркий звон литавр гомеровы распевы...
И море снилось мне, и среди звезд колеса,
и люди на луне, сиянье сенокоса...

ВСТРЕЧИ ДНЕМ И НОЧЬЮ

– Это кто? Скажи пароль.
– Я скажу тебе, изволь.
– Говори же, песья кровь.
– У меня пароль – любовь.
– Не годится сей пароль.
Днем другой. Не знаешь, что ль?
– А я думал, это ночь.
– Не могу ничем помочь.
Руки за голову. Пли!
Посреди большой земли
льется кровь, льется кровь.
Не дождется нас любовь.

* * *

Одинок, как морская ракушка
среди гаек стального завода.
Как часы под названьем "кукушка"
средь лесного живого народа.
Как колодец глубокий-глубокий,
позабытый на дне океана.
Как поэт молодой и высокий,
что достал Гулливер из кармана...

СНЕЖИНКА

Гале

Колесо алмазной колесницы,
на которой эльфы пролетали,
на моей ладони серебрится,
только долго проживет едва ли.

Но, пока и светится, и греет
высшее свидетельство оттуда,
я успею, я сказать успею,
что я верил и в любовь, и в чудо.

Говорят, всего-то лишь водица
на моей останется ладони.
Ну и что? Прильну, чтоб насладиться.
Пьют же воду радуги и кони.

* * *

Я бегал по ночной стране,
срывая в страшный холод голос –.
тебе звонил... земля при мне –
вдруг подо мною – раскололась!
Ах, трещина так глубока,
и движется, петляя грозно...
Сказали мне два старика –
что быть войне, коль так морозно.
Бегу под колесом луны.
А трещина блестит кромешно.
Я должен быть, где ты, конечно!
А ты с какой же стороны?..

* * *

Поэту робкому непросто спорить с богом.
Но сам зато ко мне явился сатана.
Он улыбается, он в облачении убогом,
как вся моя родная сторона.
Он говорит: – Ну что ж, вы этого хотели,
молясь на ваши золотые образа?
А я был прям, как командир артели,
я за собою звал – вы прятали глаза.
Теперь не видите ли: лучше лук да редька,
чем вам обещанный небесный виноград?..

И если бог ко мне домой приходит редко,
то этот – каждый день, как друг иль брат.
– Ну, что вам дали ваши глупые моленья?
Что принесли при вашей бедности посты?
А я – за жизнь, я – за любовь и вдохновенье,
ну разве что чуть-чуть в мельканье темноты...

ТУМАН

Ни города, ни Енисея!
У белой бездны на краю,
с обрыва, вниз шагнуть не смея,
лишь звуки смутные ловлю.
Мне пилы слышатся, педали...
электросварок шумный дождь...
И мнится мне – из дальней дали
меня ты, милая, зовешь...
И слышу – это плачет мама.
– На помощь! – слышу зов друзей...
Наверно, злую мглу тумана,
как ножик, режет Енисей...
Но все равно, покуда солнце
не вышло круто в небосвод,
там прошлое мое смеется,
и укоряет, и зовет...

* * *

Приезжаю на родину – падаю,
словно весь я чугун или медь.
Наслаждаюсь травинкой помятою,
пререкаюсь с собакой патлатою.
Здесь такою все кажется правдою,
словно время пришло умереть.

Но теперь бы и жить припеваючи,
от всемирных соблазнов уйдя,
собирать с ребятишками гаечки,
в сочинениях ставить им галочки,
родниковой водой запиваючи
яд газет и молчанье вождя...

МОНАХ

В темной переписывая келье
летописи сгинувших веков,
что считал ты главным? Не веселье,
не базары праздных городов.
Это всё обыденное дело!
А вот где чума или война,
царская семья осиротела
или разворована казна –
то оставить! Пропуская снова
труд мужичий, свадьбы, песен вязь,
лишь о самом страшном чертишь слово,
лишь о смерти, втиснуться стремясь –
ибо дорог золотой пергамент...
И сегодня в страхе, словно кметь,
фолиант твой трогая руками,
я читаю лишь про кровь и смерть.
Но ведь войны длились не веками,
и чума огнем и облаками
уходила, новый царь вставал...
и пушкарь весной коня ковал...
Да, наелся я измен и яда!
И отныне мнение мое:
верить древним житиям – не надо!
Вся история земли – вранье!
Да и мы к традиции приникли.
В книгах, в телевизорах, в кино,
только то показывать привыкли,
что с кровавым прошлым заодно.
А ведь были сваты и гулянья,
песни хором и колокола...
и берез, и облаков сиянье...
Вечно жизнь хорошая была.

* * *

Друзьями и самим тобою
забыты лесть, взаимный торг,
когда над каждой плыл строкою
преувеличенный восторг.
"Мы в мире лучшие навечно!
И обижать нас не дадим!"
Но время юности конечно.
Зря трешь свой лобик, Алладин!
Есть книги в мире те и эти...
Есть премии и прочий бред...
Но есть и гамбургский на свете
жестокий счет – тянись, поэт!
Шекспир и Пушкин – вот где сила!
Труды переменили всех.
Суровость в лицах победила,
и похвальба сегодня грех.
Угрюмые, сойдясь под кровлю
стоим, как доктора, стеной,
над истекающею кровью
любовью, а не над строкой.

* * *

Ушли мои друзья... и вдруг явились
друзья друзей – второй, неясный круг.
– Я друг Вильяма! – некто нагло вылез,
другой сказал, что был для Марка друг.

Пускай бренчат придуманные звенья,
но есть что вспомнить ночью, под винцо...
Уж эти-то, надеюсь, не изменят –
из принципа, чтоб сохранить лицо.

Мы будем благодарны вместе с вами
ушедшим за последнюю черту...
Они нас держат – так прожекторами
трусливых зайцев держат на свету!

ТЕАТР

Нам еще далеко до финала.
В старом бархате красных кулис,
что знаменами были сначала,
мы столкнулись с тобой, обнялись.
Где-то рядом, внизу, в темном зале
в ожидании дышит толпа.
И двух слов мы с тобой не связали,
а уж сыплется снега крупа.
И шипит режиссер наш великий:
– Больше темпа! Гореть, как огонь!..
А тебе я принес земляники,
а ты медлишь, уткнувшись в ладонь.
И куда нас, куда нас торопят?
Скоро занавес рухнет, шурша...
– Этим кончится жизненный опыт? –
пораженно тоскует душа.
Час всего-то и был нам отрадный:
на заре, на заре незакатной
мы трудились, тащили свой крест...
и мы верили – не надоест...
Не включайте свой свет беспощадный.
Не вставайте же, ангелы, с мест.

ПОЭТЫ

Памяти В.П. Астафьева

На всех иных глядел ты строго,
седой, каленый, как металл.
А вот поэты – голос Бога,
преувеличенно считал.
Ты был уверен: все они
пророческим владеют даром.
И хоть слова у нас одни,
они их говорят недаром.
И было наблюдать смешно,
как ты лохматого повесу
тащил домой, отняв вино:
– Пиши! Веди народ из лесу!
И слово всякое его,
лишенное порою смысла,
ты объяснял как волшебство,
как тьму, где звездочка повисла.
Как малый сквозь асфальт росток.
Как сон, в котором есть разгадка...
А стихотворец, хоть и бог,
порою матерится гадко.
И обижает он друзей,
и дарит сахар жеребенку...
Но ты к нему душой милей,
чем даже к своему ребенку.
– Поэтов надобно любить!
Пусть он себе бормочет еле... –
А впрочем, может, может быть...
кто знает, может, в самом деле...

ОДИНОЧЕСТВО

Глядя в темные зрачки собаки,
все ж боюсь поверить до конца,
что она все понимает... враки,
думаю я тускло у крыльца.
И погладив лошадь возле речки,
заглянув в огромные глаза,
полагаю я, чтоб было легче:
ничего не смыслит, ни аза.
И синичке я подсыплю проса,
я с улыбкой даже подпою,
но я знаю: проживает просто
птичка жизнь недлинную свою...
Но порой задумаешься в страхе,
как во сне, средь тишины ночной:
вдруг они умны – собаки, птахи,
лошади над лунною рекой?
Да и все восторженные твари –
среди трав живые фонари,
и пустынь безбрежных государи,
и морей бунтующих цари...
И они все мучаются, глядя,
как мы мним, что одиноки мы,
лошадь холя и собаку гладя,
и кормя синичку средь зимы...

* * *

Уняв на сердце боль, исчезнуть, раствориться
в покое сладостном средь клевера и пчел...
Увидев, как висит недвижно в небе птица, –
улечься в тень ее, как будто в дом зашел...
И молнию поймав над речкою, согреться...
и льдом со лба стереть всех горестей следы...
Все можно. Только лоб железным стал, а сердце –
кочует там, где ты...

* * *

Пишу на родину письмо,
но все друзья мои далёко:
один в Москве... о, власть – ярмо!
Другой лежит в земле глубоко.
А третий – в чуждой стороне
живет, в надменной, сладкозвучной...
И кто же отвечает мне?
Товарищ детства самый скучный.
Он душу тихо уберег,
он по морям чужим не плавал.
Пускал скитальцев на порог,
но не завидовал, не плакал.
И кто нам скажет – что верней,
что лучше? По земле метанья,
иль жизнь у родовых корней,
где свой лучок, грибы в сметане?
Покуда молод был, во всю
я посмеялся над мещанством.
Но я чего достиг, ворчу,
своим слепым непостоянством?
Вот он прислал скупой привет,
и я мучительно по дому
хожу, пишу в слезах ответ,
как другу самому родному...

КИНО

...Переплывали речку, как в кино
переплывает раненый Чапаев,
оглядываясь... падали на дно,
всю армию враждебную измаяв...
И каждый взять в ладони угли мог
пылающие – трусить тут негоже!
Или ползли, как будто нету ног,
на летчика Маресьева похожи...
Мы обливались ледяной водой,
как генерал, что в лед и превратился,
но не поникнул русой головой...
Мы шли домой. Над нами пар клубился.
...А внучек мой уставился в экран,
в руках оружие, сверкают кнопки,
пылают небоскребы разных стран,
взлетают, словно божии коровки...
Такая смелость! Если ж на руке
царапинка случайная алеет,
от ужаса он плачет, он в тоске...
– Я не умру? – Ложится и болеет.
Возьму его и брошу в полынью.
И посажу на фермерскую лошадь.
Но нет, я слишком мальчика люблю.
Пусть спит. Потом пойдем гулять на площадь.

* * *

Вышел к берегу, а в сердце – ярость...
Вдруг споткнулся, спички смяв в руке.
Что ты там увидел? Это парус?
Господи, белеет вдалеке!
Среди барж с лиловой крышей дыма
и военных серых кораблей
все же это так непостижимо –
белый парус милых детских дней.
Или то волна стоит седая?
Вот обрушилась – и нет ее...
И клокочет, сладко замирая,
сердце проясневшее твое.

* * *

Моих былых грехов свидетель,
ко мне явился он домой.
Весь в инее, полураздетый,
стоит, кривясь, передо мной.
В кофтенке женской, в шапке драной,
на кулаке наколок вязь.
Все тот же смех его поганый,
все также шея напряглась.
Ах, мне б его послать с порога,
но я прозрачнее стекла...
Мы с ним сидим и, ради бога,
пьем водку: – Хорошо пошла.
– Но мы, понятно, были дети...
Где взять ума нам в те года?
– Но рассказать про штуки эти...
– Да все там чушь и ерунда.
– Но все же рассказать не стоит?
– Не стоит. – Отодвинул стол,
он просит на похмелье "стольник".
Уходит. И опять пришел.
Глядит свидетель прегрешений
с улыбкой мудрой, как Сократ.
Он просит денег, много денег,
но не богат я, не богат!
Мы снова вспоминаем смехом
проделки юности хмельной...
Он не уходит. Он приехал –
надолго. Может быть, домой.

* * *

Сучья тонут на снегу,
на свету нагревшись за день.
Рассказать я не могу,
как теперь до жизни жаден!
Выпал звонко поршень льда
на углу под водостоком.
Ты скажи мне только: да...
я умею жить с восторгом.
Я и часу не сгублю.
Если выстрелю – то в десять.
Потому что я люблю.
Потому что я надеюсь.

КАЗАНЬ, ВЕСНА, ХХ ВЕК

Мне вспомнился голос свирели
иль посвист таинственных птиц?
Я вижу цветенье сирени,
иль это фонтаны зажглись?
А это – девчонка-старушка?
Такое уж платье у ней –
из темного ситца... Послушь-ка,
что светит с-под ваших бровей?
Я будто бы в петлю ногами
попал и стою в стороне.
Куда вы? Наверное, к маме?
А может быть, лучше ко мне?
Мы вместе уедем на запад,
а может, на дальний восток.
Там кедры такие на запах –
трепещет душа, как листок!
Но девушка, словно бабуля,
сурово глядит на меня.
Ей черное платье в июле
жжет плечи... ах бедность моя!
Муар золотой и свистящий
метнуть бы мне милой к ногам.
Но я еще не настоящий –
я сам еще серенький, сам.
Но я обещаю, что буду
великим и сильным в стране!
Песцов тебе лучших добуду,
на белом приеду коне!
Девчонка идет, словно скачет,
по огненной юной земле.
И строгие очи не значат,
что насмерть отказано мне.
Трамвай озаряется звёздно,
и прям, как линеечка, путь.
Но вовсе еще нам не поздно
весь город вокруг повернуть...
И вовсе не поздно руками
поймать нам друг друга во тьме...
И вечер стучит каблучками.
И только любовь на уме.

ВСПОМИНАЯ 1963 ГОД

В пляшущем кузове старой машины,
плюхаясь в реки, влетая в дожди,
мы проносились через осинник,
дикий малинник... нет, погоди!
Ветром кепки и шапки сдирало
и надувало как парус пальто...
сердце орало про козни тирана...
Нет, все не то!
Просто запомнились сумерки, свечи,
двор постоялый, горящая печь,
добрых хозяев невнятные речи,
хоть и казалось, что русская речь...
Это поляки... а эти вот – венгры...
Как занесло их в Сибирь, в глухомань?!
Кто-то бормочет: нету им веры.
Ты уж молчи, душу не рань.
Хоть мы ни в чем не виновны с тобою,
но согласимся, обжегшись слезою,
все впереди, все впереди:
ненависть грянет еще, погоди...
Люди родные уедут... но вряд ли
с радостью встретят тебя вдалеке,
как привечали, когда мы озябли
на грузовике...
Здесь по единым мы жили законам,
лагерным, дружеским... но ведь не век
мучиться должен в краю удаленном
чужой человек.

* * *

Пыль месил я на дороге, и теперь вот здесь стою,
чтоб, споткнувшись на пороге,
рассказать вам жизнь свою.
Ничего-то мне не надо – ни воды, ни сухаря.
Все блаженство, вся награда – ваша местная заря.
Ваши речки и дубравы, желудь желтый и резной...
Жить хотел я ради славы –
глупый парень, что со мной?
Слава – красная заплата, как сказал большой поэт.
Хватит мне плаща заката. А покоя в сердце нет.
Я пришел, чтоб проститься
с тягою волшебных стран,
откусивши, как лисица лапу, влезшую в капкан...
Мне холмы у вас дороже всех вулканов вдалеке.
Здесь дремал я средь сорожек
в лодке звонкой, на реке.
Здесь я пел – и вместе с тучей,
вместе с молнией летел...
Я мечтал о доле лучшей. Знал бы я, чего хотел!
Как письмишко, на пороге не сквозняк меня трясет,
а твой взгляд, слепой и строгий, мой народ...
Пропустите же! Отныне буду хоть дворы мести...
ведь не зря мне на чужбине,
в электрической пустыне,
снился сладкий дух полыни, и мороз шел по кости!..

* * *

Смотри на меня не сурово.
Я слабый сын поколенья.
О жесткие кепки сугробов
свои окровавил колени.
Весной меня жалили змеи.
Лицо мне сожгли комары.
Но я сочинять умею
стихи и творить костры.
Я только по пьянке спесив.
Могу и железо есть.
Прости, что я некрасив.
Прими, такого как есть.

* * *

Анатолию Кобенкову

Что помню? В чистом поле волки...
метель и сани во дворе...
и: – По вагонам!.. – третьи полки...
и: – Все выходят! – на заре...
Что в прошлом? Ночью крик: –На помощь!
По целине багровый пал...
без сновидений засыпал...
А если сон и был – не вспомнишь,
что это было – мать звала?
Иль теплый дождик детства крапал?
Ложилась тень от рамы на пол
и молния в ведре цвела...

Продолжение книги