2. ШЕСТИДЕСЯТЫЕ ГОДЫ ХХ ВЕКА

ОДА СКОРОСТИ

Чудак человек! Снимите очки –
ребенок во сне сжимает кулачки.
Он двигает ими, поборов скованность,
как будто переключает скорость.
Хоть мамино варенье и рядом школа есть –
снится Валерию скорость!
Ах, скорость! Она в крови у людей...
ЗИСы срезаются на поворотах,
ракеты сходят с орбиты своей,
сгорают в подсолнухах, на огородах.
Ну, что же, шляпы снимите, мужчины...
Валерка, скорость!
                    ... Кузов машины.
Мимо леса летим. И завеса
пятен солнца щекочет висок.
Выплывает, как линь, из-за леса
еще более дальний лесок!

Арба – старуха.
Лодка – стара.
Жарь возле уха
плазмы струя!
Мы памятник скорости
поставим вскорости:
вдоль постамента черна черта,
на постаменте –
                  ни черта!..

* * *

Так ли живу, как надо?
Так ли верю, люблю?
Те ли упреки, награды
Сердцем открытым ловлю?

Задумываюсь часами,
Держа в руке карандаш...
Ведь жизнь – такой экзамен,
который не пересдашь.

НА УРОКЕ ФИЗИКИ

Любовь свою, тоску земную
Сожму в зубах...
Знак заземления рисую,
Как женский пах.

ОРАТОР. ВОСПОМИНАНИЕ

Жарко!
Суслик – ванькой-встанькой
у дороги на виду.
Я иду с комсоргом Танькой,
речи дерзкие веду.
Мол, стишки-стихотворенья
о героях, о хлебах –
как со звездочкой печенье
у халтурщиков в зубах.
Что нужны иные фразы,
силой полные слова,
чтоб врезались, точно фрезы,
в круглую болванку лба!
Не бояться правды, солнца,
чтоб в райкоме на сей год
розовее поросенка
на столы не лег отчет...
С губ утерши пот соленый,
часики подняв к глазам,
Танька говорит серьезно:
– Так же выступишь и там!

Хорошо. Я в город еду.
Я к трибуне выхожу...
Только вот в минуту эту
смелых слов не нахожу.
Ледяной стакан хватаю...
мысли даже не связал...
на портреты я взираю
и смотрю в притихший зал...
И – помимо моей воли –
вдруг слова мои – умру!.. –
что-то там о шумном поле...
и о флаге на ветру...
Мол, у нас любой – Стаханов...
Смерть буржуям в их "раю"!
Я уже почти стихами
за трибуною пою!
И в президиуме важном
мне кивают: молодец!
Языком пустым, бумажным
шпарю я. Уже конец.
Что-то мямлю о героях,
о рассветах, о коровах,
что дела наши бессмертны...
перевыполним ужо..

И трещат аплодисменты.
Неужели хорошо?!
Нет, конечно. Стыдно... правильно...
Понимают все, что нет...
Так кончается собрание.
И народ идет в буфет.
Молча пью в сторонке пиво,
сигарет глотаю дым.
Улыбаюсь людям криво...
Что скажу я там, своим?!

ЗЕРНОТОК

Нас голод не сломит под дых!
В густом золотистом чаде
Не видно нас, золотых, –
Лишь белые плавки, как чайки!

* * *

Звериную шкуру я сбросил к чертям,
из дерева выдолбил ялики.
Я крикнул: – Быть на земле дворцам,
как каплям росы на яблоке!

Я строил. И сеял зерно. И ждал.
Я спал, укрываясь войлоком...
Я молнии, как собак, привязал
к земле железною проволокой!

Светает. За веком все ярче век.
И ночь трясется над смертью своею...
А я – смеюсь. Ведь я – человек.
Я – человек, умирать не умею!

* * *

О, сколько по углам России
клянущих скучное житье,
поверивших в чины большие,
в предназначение свое!
Все временно, по мыслям вашим:
и этот дымный городок,
и эти глиняные вазы,
и с пивом кисленьким бачок...
Вы временно дела ведете.
Испытывая тайный зуд,
вы ждете, вы годами ждете,
что вас приметят, вознесут.
Ночами северным сияньем
над вами плещутся мечты:
успех, народное вниманье
и в голубых огнях мосты!
Вы вновь меняете работу,
и вновь – тоскливая она,
вы бьете тонкую реторту,
идете сеять семена.
Опять вполсилы, в полвниманья,
в тоске бессонниц по весне,
все в ожиданье, в ожиданье
чего-то главного извне.
Подходит осень, оголяет
кленок, что у окна стоит...
А где-то гении гуляют
в волшебном зареве столиц!

* * *

Андрею Вознесенскому

Когда мы узнали счастье в лицо,
луга задымились горячечной ягодой,
и даже истории колесо
увязло в тучах на часик радугой!

Но все не вечно, как, скажем, перо,
которым пусть даже шедевры написаны!
Сказала: "Устала. И это старо,
и то. И вечные поиски истины...
И то, как лупили за глаза дураков,
и то, как редко нас ела укоризна.
Телевышка – до облаков,
как для бумаг проволочная корзина!.."

И город мой сжался. И я один.
Права она? И мы все краснобаи?
Ушла, ушла сквозь гудки машин,
иголочками по шару земному ступая.
И никто ведь не слышит, что счастье мое ушло,
и не бьют в набат пожарные батальоны,
и как гуси спят – голову под крыло –
белые правительственные телефоны!..

* * *

Я никогда не забуду это.
Мы ехали с мамой военным летом,
машину швыряло колючим ветром...
Да, никогда не забуду это,
как темной ночью в горькой пыли
березы вставали столбами света,
света, бьющего из земли!

ФИЗИКИ

Вот это яблоко раздора –
тугого атома ядро.
В свинцовых лапах коридора
выводит формулы перо.
Лучей свеченье. Излученье.
Тем излученьем изумленье.
Тех излучений изученье...
И – невозможность излеченья!

...А в это время, отрешенно
входя в ночные поезда,
от физиков уходят жены.
Они уходят навсегда.
Мужья им робко плечи холят,
сидят за водкой у стола.
Уходят, жадные, уходят,
скользя, как по листу стекла!
Не разлюбив, но навсегда...
Какая разница – куда!

Фанатики! Творцы истории!
И что же вы себе устроили?

А ты ко мне приходишь, Света,
не слеп я – зла ты и умна,
ты говоришь: есть песня света
и для тебя, и для меня,
что так тебе запал я в память,
что ты ждала меня с восьми...
А он, наверно, славный парень,
быть может, гений, черт возьми!
Ты говоришь, что жалко... очень...
Но все подружки в эту осень
уснуть не могут, дорогие,
и только ночь сойдет, темна,
под руки грубые, другие
бросают слабые тела...
Разубеждать тебя коряво?
Гасить сомнения в хмелю?
Ни в чем тебя не укоряю.
Ни в чем себя не похвалю.

* * *

Ты душу устал выставлять напоказ.
Отдав предпочтенье иронии, смеху,
опять задыхаешься, как водолаз,
которому шланг пережали сверху...
А что над тобою? Что наверху?
(Вода невиновно чиста и светяща...)
Да что же там?!
Вот и мне на веку
об этом приходится думать все чаще.

* * *

Мороз, любимая... Меня прости...
Как алюминием, кусты одеты,
оленей нету – одни кусты
рогами вылезли из планеты...

Мороз, любимая... Дай губы мне,
как искривленное пламя свечки
с дымком у кончиков, в тишине...
Мороз, любимая... Мне будет легче...

Что делать, Танечка? Слова стары
и мысли, верно, и интонации.
Но сизый озноб морозной зари
все тело сдавливает до детонации!

Ах, кто это выдумал жестокий сказ,
что у поэтов любовей коллекция?
На чтениях – тысячи синих глаз –
иллюминаторы в море калечащее!

Много тянущихся – любящей нет...
Боятся любить: "Ведь у вас коллекция...
Ведь сами ж сказали – глаза в синий цвет –
иллюминаторы в море колеблющее!"

А я смешно одинок теперь...
И на ветру, и в чужих квартирах...
Прости, любимая... Ревет метель,
свищет вокруг, как пятьсот реактивных!

Мороз, любимая... Дай губы мне,
как искривленное пламя свечки
с дымком у кончиков, в тишине...
Мороз, любимая... Мне будет легче...

* * *

На ветровом стекле дождинки в цвет стекла,
как будто слабой тушью обрисованы прилежно.
Они шевелятся. И вот – одна стекла.
Другую повела. И увела небрежно.
Да, увела. И вот еще две-три слились,
лениво тронулись, организуясь просто.
Все так медлительно!
Лишь только ветра свист
мне говорит, что скорость девяносто.

P.S.
Пройдет немного лет... средь этих горок
обычной станет скорость под 140.
А на стекле – ни капли! Только свет
да, может, пули отскочившей след...

* * *

Г.Р.

Шел дождь. И я в окно глядел.
Шел крупный, чистый, как из воску.
Шел дождь Он медленно седел,
как пальцы, мявшие известку...
Дождь вдруг устал наотмашь бить,
а стал он ветру подчиняться,
он научился вбок скользить
и даже кверху подыматься!
Он все рыхлел и все белел
(растерянно березки мерзли).
Мне что-то дождь сказать хотел,
да все отмахивался: после!.
И замирал в квартирах смех,
все льнули к окнам запотевшим.
А он уж был совсем как снег –
мохнатым! Беленьким! Потешным!
А он уже от всей души
валил! И хлопья важно плыли
светящейся, беззвучной пыли...
И фары жгли автомобили.

А люди с зонтиками шли.
И кадки выставлены были...

* * *

Над лесом сизым средь планет горит подсудно
звезда, меняющая цвет ежесекундно,
Она то голуба, рыжа, то с зеленцою,
то вдруг прозрачнее плаща девчат весною .
Ее сигналы чужды мне и непонятны –
в озера льются в тишине и на поляны.
Ее сигналы мне близки и так тревожат:
они сегодня у реки коней стреножат.
И где-то электронный мозг, чудак, тихоня,
к разгадке не достроив мост, сгорит сегодня,.
А может, не нужна она? В дали туманной
пусть эта хоть звезда одна пребудет странной!
Над лесом сизым средь планет пусть бродит смутно
звезда, меняющая цвет ежесекундно...

ИЗ ПОЭМЫ "ДЕНЬ ВСТРЕЧ"

Из-под навеса темного
как в занавес – в свет плечом!
Плескался, блестел городишко,
я тут я увидел Ее.
Она сошла с трамвая
иль сотой страницы Блока.
На ней был прозрачный плащ,
и нежными были глаза.
II я отвернулся. Сзади
стучали ее каблучки.
Я медленно шел, чтоб только
не отставала она.
(Ах, только б она не свернула
и не зашла никуда!)
Я думал: сейчас обернусь я
и на колено встану.
Скажу: "Мне 22 года.
И я никого не любил".
Она ответит: "Я тоже...
Нас яхта ждет и лиман".
И чья-то галоша черная
вдруг вырастет – станет роялем!
И вскрикнет, смутясь, прохожий,
и ногу освободит...
И засмеются собаки
возле афиш Госцирка.
Я шел по улице синей,
валилось солнце за мачты.
Волшебные перья качались
в подъездах микрорайона.
Я шел сквозь толпу, но сзади –
стучали ее каблучки.
Стучало ее сердце.
Стучало мое сердце.
А все остальные молчали.
Все в мире смотрело на нас...
Я мог бы шаги незнакомки
узнать из тысяч других...
"Пора!" – просветленно я думал,
лаская лицо закатом.
Стал город красным, прозрачным..
как будто на сцене. Пора.
Поправил я кепку, шарфик
и, вздохнув, обернулся –
за мной поспешала старушка
с каким-то белым бидоном.
Она платок поправляла,
глядела за красные мачты.
Не может быть! Но шаги...
Не мог же я сбиться, спутать...
О, сколько же лет я шел
по каменной улице этой?

ФЕВРАЛЬ

Березовый и частый, очень зимний,
как пачка "Беломора", мой лесок.
Он вдалеке, на сопке, сочно синий,
а здесь он бел и призрачно высок...
Я, палки опустив, смежив глаза,
съезжаю наугад, но тем не менее –
расходятся белесые леса,
расходятся березы онемелые...
Как привидения, опять они
смыкаются – я чувствую спиною.
Вон там, внизу, уже горят огни.
А позади – еще закат стеною!
И долго, долго меж сучков, теней
летят, блестя и по стволам постукивая,
обломки желтых солнечных лучей
иль даже просто палочки бамбуковые...

ПОЭТУ И ПСИХИАТРУ Л. ТАРАНУ

Было раньше
                        (мания величия?) –
глядя оспенно и озаренно,
вскинув длань и ничего не слыша,
заходили три Наполеона.
Гладя плеши, зарево щетины,
шли Рамзесы, Пушкины, Шекспиры...
Толстенькие,
                  жалко-невменяемые,
имена свои они меняли.
Было раньше
                          (боль уничижения?) –
тоненько крича из-под рубашек,
семенили, присогнув колени,
выдавали себя за букашек.
Сунув пальцы в рваные подмышки,
пробегали белки, птички, мышки..,
Худенькие,
                    грозно-невменяемые,
имена свои они меняли.
Пред тобой –
                          иная панорама.
Или люди изменились, или?..
Но клиент назойливо, упрямо
повторяет собственное имя!
В сотый раз, хоть машешь ты рукою.
Смотрит недоверчиво на бланки.
Чтобы точно – адрес, все такое.
И что дома, скажем, три собаки.
Повторяет имя с горьким вызовом,
словно хочет кто его отнять...
Ты угрюмо затянулся "Visant"ом.
Ничего не можешь ты понять!

* * *

В поселок Суриково ночь сошла.
Ну, как мне без тебя сегодня можно?!
И мысль древнее, чем сама соха,
обходит криво все гектары мозга...

Не нужно мне урывками ничьих
горючих ласк. Все потому, что где-то
ты робко дремлешь. Рядышком – ночник.
Ты ждешь: вернусь, и вспыхнет конус света,
тебя, как в беленький кулек клубнику,
так жарко и священно обоймет!

Ты выронишь ("Мальчишка! Обормот!")
из-под подушки и часы, и книгу,
протянешь руки, губы и глаза,
к планете древней прислонясь спиною...
и за стеною будут голоса,
и их уже не будет за стеною...

И нету дней. И больше нет ночей.
Есть, точно в дождик, долгий сон скитальцев.
Светают полумесяцы ногтей
на кончиках твоих уснувших пальцев...

* * *

Я поднимусь в любые сроки,
когда наотмашь свет луны...
когда в кустах челны темны,
гвалт петушиный на востоке...

под мокрой коркой пыль тропинки
тепла... иду босой, свистя...
а мир в росинке на травинке
изогнут – посмотри, приникни! –
как в чреве матери дитя!

Все то же – пять веков спустя?..

В ДВИЖУЩЕМСЯ МИРЕ

Я в движущемся мире поездов
лежать порою сутками готов.
Однажды так и было – ночь текла
за толщею граненого стекла,
а рядом шум стоял и детский плач...
Сломав, как хворост, свой прозрачный плащ,
я лег... И получилось, что в купе
свет не горел. Не все читать тебе!

Я думал, слепо глядя в потолок,
как от себя я, прежнего, далек,
что ждет меня не город, а холмы
и комаров плаксивых тьмы и тьмы,
горячий бор и паутины сон,
иголок хвойных целый патефон,
махра и егерь, ржавые часы,
в траве ручьи зеленые чисты,
и взад-вперед на дне жуки-жучки
бегут, как золотые рычажки!..

Я думал, смутно глядя в потолок,
что я и от попутчиков далек,
они о чем-то тягостном своем –
про кубометры, краны, про заем,
про глупых тещ, про бани в Воркуте...
А я – загадка. Некто в темноте.
И я за них придумаю сейчас
про каждого – неслыханный рассказ.
В рассказе том: прощанье, свечи, ночь,
цыганская иль маршальская дочь...

Так думал я – и сладко было мне,
я в личной был, в загадочной стране...
И вдруг вагоном – из окна в окно –
пошло оно, внезапное оно.
Вдруг мощный свет поплыл вдоль полотна,
меня, как речку, выхватив до дна!

Свет полустанка, мой полночный гость,
меня, как речку, высветил насквозь!

И хоть опять пошла вагоном тьма,
порвалась сказки красная тесьма,
и вспомнил я фамилию свою,
и где я на учете состою...
и застеснявшись, и на зло себе
стал говорить я с кем-то о гульбе,
как спал под стулом, хоть пришел в кино,
про цены на солярку и вино...

* * *

О чем еще
писать стихами,
когда –
ты присмотрись
всерьез –
столбцы стихов
похожи сами
на светлые
стволы
берез?..

* * *

Все будет ново для меня –
и волк, мелькнувший, как прохожий,
и шея жаркого коня,
где гладкий бугорок под кожей,

и как во сне – букашка в лоб,
костров чужих вдали виденья,
и долгий ангельский галоп –
раз семь вздохнешь до приземленья,

и постепенный властный плен,
мое в леса, луга врастанье
(я, как длину своих же вен,
не понимаю расстоянья!),

все будет ново для меня –
уха, и вечер, и зарница,
попытка около огня
с собою, маленьким, ужиться...

* * *

Снег выпал – как в праздник счастливый билет!
Он чудный... Он, знаете, белый, из снега!
Он выпал. На Марсе споткнулся поэт...
А снег на земле – он и справа, и слева.

Сюда выходи! В этот белый разбой.
В мельканье. В паренье. Немедленно! Тотчас!
Ты тихо составишься передо мной
из синих, из черных, из розовых точек...

И будет годами загадочна речь!
И нет на планете любви безответной!
И стану я видеть тебя и беречь
до самой последней до точки бесцветной...

СОВЕТ

Вл. Соколову

Не отвечай случайным словом
на слово жесткое его,
а говори высоким слогом.
Пусть он смеется. Ничего!

Расколется глупей арбуза,
прокуренный до черноты...
Не брось же золотого груза.
Послушай ты, послушай ты –

пусть он твердит, что нету веры,
что счастья нет, что мамы нет...
Ты говори ему про вербы,
что уплотняют лунный свет,

про мак, проросший над порогом,
про дождь, который опадет...
Ты говори высоким слогом.
Придет – и в ноги упадет!

* * *

Ждал унижения, что ли,
                                      хоть виноват был сам.
Лязгнуло!
                Мимо окон
                                    поплыла ты, как зимняя ветка...
Чтоб хоть видеть тебя еще,
                                          я сквозь вагоны бежал,
но поезда очень коротки,
                                            как жизнь человека.

Продолжение книги