4. ВОСЬМИДЕСЯТЫЕ ГОДЫ ХХ ВЕКА

СТИХИ О ЛЮБВИ, КОТОРОЙ НЕТ

В стылой гостинице, дома ли
                                себя призовешь к ответу.
Нету любви? Нету!
                              Нету любви? Нету!
Были школьные елки,
                          глаза в темноте блестели...
Выли в округе волки,
                          кружились ночные метели-
Были записки в книжках,
                            классиков всех перепутали...
Было в девчонках-мальчишках
                                  что-то от смертной удали:
хочешь – прыгну с обрыва?
                                Хочешь – выпью чернила?
Эта любовь смешная
                                      много горя чинила...
Ну а потом что? Потом что?
                                  Кто – женился, кто – замуж.
И подрастает потомство,
                                          и взрослеет, а там уж...
Кланяйся белому свету и соблюдай диету...
Нету любви? Нету!
                                      Нету любви? Нету!
Где ж она, яркая молния,
                                        что суждена судьбою?!
Та, которую чувствуют
                                          даже деревья спиною'
Где твоя роза каленая,
                                          огненная, золотая –
та, над которой птицы
                                            летят, глаза закрывая?..
Где же та женщина лучшая
                                  с поступью грешной богини,
с именем, может, Галина,
                                        а может быть, – Берегиня?
Ради которой лез бы
                                    в гору, где ни былинки,
ради которой лезвие
                                        было бы слаще льдинки!
Подошла бы, взглянула –
                                      словно поставила мету...
Нету любви? Нету!
                                    Нету любви? Нету!
Как мотор у лодчонки
                                        в одну человечью силу –
бедное б сердце мое,
                                        косой обмотав, запустила!
И любимый, с любимой,
                                        я б увидел на свете:
одуванчики – дети,
                                      птицы, деревья – дети,
и всех нужно жалеть,
                                      беречь и гладить ладошкой...
Но я стою, отвлекшийся,
                                      транзисторный и доминошный!
О, появись, прекрасная!
                                    Есть же ты средь этих сборищ?!
Юная и неясная,
                                ясным мне стать не позволишь,
ты загадаешь загадку –
                                        полжизни уйдет на разгадку...
Худой прибегу и счастливый –
                                          как лось, протрублю по распадку!
Но – как у стрелок – шкалы,
                                              нынче у чувств – пределы...
Где вы, луна и скалы?
                                        И запредельные стрелы?
Где вы, дикость восторга,
                                              до обморока влюбленность?
Запах июньского стога,
                                          литовки стальной раскаленность?
Кто-то играет страстно
                                          роль – немного походит...
Но я хочу настоящего! Мне страшно!..
                                                А жизнь – проходит.
В древности умирали
                                                из-за разлуки с любимой.
Я же умру без любимой –
                                          в долгой тоске нестерпимой!
Может, я рано родился?..
                                                  А может, мы с нею соседи?
В каменном доме нашем,
                                            самом длинном на свете,
в тысяча пятом подъезде,
                                              на этаже трехсотом
живет она одиноко
                                    и старится с каждым годом...
Средь прочих меня встречая,
                                                    в глаза посмотреть боится –
боится влюбиться случайно.
                                                  Чтоб точно – не ошибиться!
Так-то оно вернее.
                                  Кто там – стишки про комету?!
Нету любви, нету!
                                Нету любви, нету!
Сколько раз мы хотели крикнуть друг другу:
                                                                              – Позвольте!..
Давайте же познакомимся!.. –
                                                    Но стыдно моей Изольде.
И страшно  Тристану бедному-
                                          а вдруг дурное знакомство?..
Век атомный, многолюдный,
                                            пугает твое вероломство!
И люди в себе замыкаются,
                                          с собаками ходят, с волками
Смотрят в огонь, улыбаются,
                                                  пьют в одиночку,  алкают.
Неинтересны стали люди друг другу...
                                                                  А дети
как-то, конечно, рождаются,
                                                топчутся на планете...
Что ж, прощай, моя молния!
                                                Что ж, прощай, моя роза!
Искусаю подушку,
                                    выплачу светлые слезы.
Утром сварю себе кофе,
                                          выйду купить газету...
Нету любви! Нету!
                                  Нету любви! Нету!

* * *

За деревней моей
                              различаю в мои вечера
дым далеких печей,
                                  сладость поздних костров над водою.
Дух просохшего сена –
                                        его накосили вчера,
свежесть мокрой травы, что сегодня легла под косою.
Все я вижу отсюда: и слов твоих милую ложь,
и коварство друзей –
                                    кто мне сватом пришелся, кто кумом...
Но вернусь я домой –
                                      и с друзьями ко мне ты придешь,
и я сызнова стану
                                  не знающим жизни,
                                                      доверчивым и неразумным!
Но пека я бреду вдоль опушки,
                                                      звенит комарье в волосах.
Теплый воздух ложбин вытесняется во поле ветром...
то тепло, то прохладно...
                                            И звезд еще нет в небесах,
потому что закат
                                мир заполнил бессмысленным светом.

* * *

Не огорчайся. Всё пройдет.
Пусть не сегодня. Скоро-скоро.
Тень тучи дальше уплывет,
гася прозрачные озера.
Не огорчайся. Так нельзя!
Твои сомнения напрасны.
И возвратятся в дом друзья,
и песни будут их прекрасны.
И поздней ночью, по одной
гася все лампочки по дому,
она останется с тобой
и больше не уйдет к другому...

* * *

Целый день скрипят ворота,
дребезжит в окне стекло.
Поднимается ворона
против ветра тяжело
и, не выдержавши крена,
отмахавшись кое-как,
мчится по ветру мгновенно
в полный сумрака овраг!

Прислоненная к забору
на ветру визжит коса.
И, насколько видно взору,
на холмах желты леса.
Мать, одна ты в доме этом...
Были сын и дочки две...
Смотришь в окна.
Темный ветер
катит яблоки в траве!

СТИХИ О ЧАЙКЕ

Поэту Вильяму Озолину

На песке, блестевшем веселее воска,
птица та лежала – белых перьев горстка.
У воды лежала в неумолчном гаме
птица с красным клювом, с красными ногами.
И толпились люди, бормотали: "Жалко!.."
Маленькая девочка ткнула пальцем: "Чайка?!"

Угадала, девочка! Вот ведь как нелепо:
опустело синее, голубое небо!
Не кричит пронзительно, ветром относима,
чайка возле мачты, пролетая мимо.
Не висит над лаковой вечером водою,
слабо озаряема сильною зарею...

А в краю далеком, в городе, средь леса,
нету у Озолина к жизни интереса!

Что же с ним случилось?! Написал письмо я.
Думал простодушно: сочиню большое,
чтоб ему не скучно, – впечатленья лета,
про загар, про девушек и про утро это.
(Как она лежала в неумолчном гаме
птица с красным клювом, с красными ногами...)

И зачем я только написал о птице!
Словно мину страшную прилепил к странице!
Просто, как зевака, не подумав здраво,
помянул я чайку... И напрасно, право!
И теперь далеко, в городе средь леса,
нету у Озолина к жизни интереса!

Ведь когда-то в юности он ходил матросом
к берегам Канады, к неродным березам,
и летели чайки вслед за кораблями,
раскрывая клювы молча над волнами,
как привет Отчизны, той земли прекрасной,
где друзья и жены, флаг струится красный...

Почему порою мы к друзьям нечутки?
Беззаботно шутим. Разные есть шутки.
Одному опасны новости о спорте.
А другому – кровь... И вы со мной не спорьте!

Отослал письмо я – после спохватился!
Сотню раз раскаялся. Звонил – не дозвонился!
А уже от друга мчатся телеграммы:
– Как? Какая чайка? (Все детали драмы!..)
Самолет ли тронул розовой струею?
Дробь ли подцепила чайку над страною?
Иль сама устала, старая, упала?..

Я писал ответы. А ему все мало!
Я писал, что это единичный случай:
"Черт же меня дернул! Ты меня не слушай!
А про то послушай, как сверкает море.
Миллионы чаек виснут на просторе!.."

Что теперь мне почта, марки и конверты!
Не пишу я писем. Шлю друзьям конфеты.

В ГАРАЖЕ

Сказал механик-инвалид:
– Буран сегодня лют.
Жду шоферов –душа болит...
Обратно-то придут?
Хотя – привычен мой народ,
и знаешь, не секрет:
когда метель и гололед,
аварий вовсе нет!
Но поклянусь я при врачах
(и при попе не лень!),
что люди гибнут впопыхах
в хороший, ясный день...
Так говорил механик мне,
мы пили молоко.
Шоферы в снежной пелене
дудели далеко.
Я слышал, хлеб макая в соль:
– Не бойтесь вы дождей!
Не бойтесь бурь, штормовых зорь,
а бойтесь тихих дней!..

* * *

Воробьи, сосульки, гомон по крыльцу...
Но лишь сядет солнце – холод по лицу!

Режуще-внезапны в марте вечера.
Горький дым по снегу вьется со двора.

Мы идем по тропке. Скользок и лилов,
оседает с треском ледяной покров!

Схватишь мою руку, дух переведешь,
и не в шаг со мною медленно идешь...

* * *

Снова снег, переходящий в дождь.
Снова день, переходящий в ночь.
Снова мрак, что переходит в свет.
Снова "да", что переходит в "нет".
Полу-"да", и полу-"нет", и дождь.
Полу-"нет", и полу-"да", и снег.
И сквозь все привычно ты идешь,
с тонкою улыбкой, человек...

СКАЖИ СЕГОДНЯ

Спросила: – Любишь ли меня?
                                              Как любишь? Очень?
Кивнул светло и немо я.
                                              Стояла осень.
– Как любишь? Как?
                                    –  Но погоди. Зачем тут вожжи?
Слетит листва. Пройдут дожди.
                                                Скажу попозже.
Слова придут ясней огня,
                                                как бы спросонья...
Но гневалась ты на меня:
                                                – Скажи сегодня!
Скажи сегодня! – на глазах
                                                    блеснули слезы.
– Скажи сегодня! – в кулачках
                                                    увяли розы.
– Скажи сегодня! – крик жены
                                                    и просьба века.
У века нервы сожжены.
                                                    Тот крик – поверка.
Сказать потом – все мастера,
                                                    ну-ну, тихоня...
А где слова – чтоб на ура?!
                                                    Скажи сегодня.
– Скажи сегодня! – зов друзей
                                                    в глухую полночь.
Иль на собранье – будь смелей,
                                                  вставай на помощь!
– Скажи сегодня! – это крик
                                                  пустых колодцев.
Упавших птиц. Горящих книг,
                                                  живых колосьев.
Как дробь в траве черна роса.
                                                    Прет лошадь с нимбом.
– Скажи сегодня! – небеса
                                                    забиты дымом.
Оно б добро – не торопясь
                                                    продумать слово,
пером вести скупую вязь,
                                                  склонясь сурово.
Но просит век и просит друг,
                                                    жена, подруга –
сказать сегодня! Громко! Вслух!
                                                    Конечно, трудно...

ТАЛЛИН

Здесь пески прозрачные на склонах...
Набежит вечерняя волна
и уйдет – и в сумерках зеленых
пленка на песке красным-красна!

И погаснет... Но перед тобою
будет загораться без конца
вдоль ленивой линии прибоя
пасмурная белая коса.

Вспомнишь вечер странный, как загадка,
в серых буднях, средь иных времен.
Проблеск счастья... отблеск ли заката...
Это не случайность, а закон.

* * *

Молчал я долго. Можно – слово мне?
Сегодня я увидел – на поляне
лежало пулькой странное созданье,
как радио жужжало в тишине.

И вдруг – скорлупка разошлась, хрустя!
И голенькое, меньше спички тело
оттуда высунулось, заблестело
изогнутыми крыльями... Хотя

они не сразу, синие, взросли –
прошло секунды две, иль пять, иль восемь.
Вот усики веселые пошли
понюхать: что на свете? Лето? Осень?

Вот золотистая качнулась мгла,
и панцирь опустел, на землю съехав...
Вот новость, что, мне кажется, была
важнее всех событий и успехов.

Мне кажется, что жизнь зверей и трав
второй Гомер со временем прославит.
Вы мне простите, если я не прав,
Меня мои товарищи поправят...

ОДНА СТРОКА

Ушла – надкушенное яблоко чернеет...

РАЗГОВОР С НЕЗНАКОМЫМИ ДЕВУШКАМИ В ДОЖДЬ

Ояру Вациетису

В плащах блестящих ходят по пятам.
В руках – кулек конфет Два дуновенья.
– Мы вас узнали Расскажите нам
про славу и про всякие гоненья!

– Меня преследуют и ночь и день
застенчивая яблоня соседей,
сцепивший пальцы памятный плетень,
тень женщины печальной, дождь осенний...

В плащах блестящих ходят по пятам.
Под мышкой – книга модного тисненья...
– Так расскажите все-таки вы нам
про славу и про всякие гоненья!

– Меня преследуют и ночь и день
застенчивая яблоня соседей,
сцепивший пальцы памятный плетень,
тень женщины печальной, дождь осенний...

* * *

Эти критики мои –
                        просто золото.
Оптимисты они – просто прелесть.
Все советуют: "Выше голову!"
Так, наверное, легче
                            бить в челюсть!

ЗЕРКАЛЬНЫЙ ЭТЮД

Девочка пьет воду из реки,
оперла о белый камень руки,
а со дна реки в ее зрачки-
смотрит черное лицо старухи.

А поодаль, выйдя на мостки,
пьет старушка из-под белой челки,
а со дна реки в ее зрачки
смотрит зыбкое лицо девчонки...

ИЗ ЦИКЛА "НЕКРАСОВСКИЙ ДЕНЬ"

ШАХТЫ

В детстве мне не снились яхты, в синем море адмирал.
А тогда мне снились шахты, где народ мой умирал.
Умирал он, это ясно, в век минувший, при царе,
но, наверно, не напрасно бабки пели во дворе...

Шахта, шахта дорогая, во широкой, во степи,
вот копейка золотая, мужа-друга уступи...
Говорят, в тебе там жарко, говорят, там чернота,
говорят, глотает шахта – только пламя изо рта!..

Пели тетки, сестры пели, вся родня, вся родова
над стряпней, над рукодельем, выезжая по дрова.
В деревушке нашей серой без парней какая жизнь?
Все на заработок верный к южным шахтам подались.

Кто-то деньги присылает, кто-то сам себя привез.
Думал я – гармонь играет: там, в груди,– туберкулез...
От кого-то похоронка, от кого-то алимент...
Эх, родимая сторонка, что ж у нас-то шахты нет?!

Мне тогда не снились яхты, в белой форме адмирал.
Мы тогда играли в шахты. Лез я в подпол и играл.
Мыши скользкие сновали, и сверкал глазами кот.
Но не боязно в подвале – в щелку сверху свет течет.

Вылезал я, две картошки, будто уголь, вынося.
Мать кричала понарошке: – Как у негра, морда вся!..
Умывала, отмывала, уносилась по делам.
И мне снилось – из подвала дядька мой выходит сам!
И выходят наши люди, все, пропавшие вдали,
и у каждого на блюде – горкой смятые рубли...

Шахта, шахта дорогая во широкой во степи,
вот копейка золотая, мужа-друга уступи...
Говорят, в тебе там жарко, говорят, там чернота,
говорят, глотает шахта – только пламя изо рта.

Вот как время совместило то, что было при царе,
с тем, что тетка говорила, тихо плача во дворе.
Времена теперь иные, в шахте редко кто помрет.
Но меня в большой России каждый, кажется, поймет.

Ну, не шахта, так иная темнополая дыра,
лес иль тундра ледяная, иль железная гора...
Было, было роковое, хлеб да квас, да тяжкий труд.
Пала лошадь из забоя... Только песни не умрут.

Изменилась та долина, нет избушек, нет и нас.
Изменилась и чужбина. Где она? Поди уж – Марс?
Ничего-то не боимся, по карманам – паспорта...
Только вспомнивши, затмимся вдруг от страшного стыда.

Ничего, перебороли... ничего, перемогли...
но от этой страшной боли зубы в зубы проросли!
Ешьте, пейте, дорогие, много всякого добра...
Пролетают молодые птицы белого пера.

ТЕТЯ РАЯ

Книги, деньги я теряю, потеряю и пальто...
только нашу тетку Раю не отдам я ни за что.
У нее беда такая – сын в загуле, внук в тюрьме.
Тетя Рая, тетя Рая, ты без лампочки во тьме.

– Что ли, стала экономить? – Да я думала, светло...
Ходит молча в длинном доме, пальцы старостью свело.
– Скоро осень уж, пороша... Ты сама покрыла клеть?
Отвечает: – Жизнь хороша, да охота помереть.

– Ничего, вернется внучек и забросит сын питье,
да жену еще научит имя уважать свое.
Вижу, новые галоши, телевизор и буфет...
Повторяет: – Жизнь хороша, да охота на тот свет.

Громко бабушка вздыхает и уходит с топором.
Слышу, чурбаки пластает.– Пособлю давай! – Потом.
Не мужичье это дело, ты б с антенною помог...
Трехметровый крест – антенна – как на кладбище у ног.

– Говорят, что надо выше, чтоб картинки запоймать...
Прохудились доски крыши.– Что ж ты мать? – А что я, мать?..
Затопила – малой внучке, средней дочери, еда.
Всюду куклы, авторучки. С рук отбились, вот беда.

Да уж, если дома нету мужика – пиши пропал...
Села около портрету, на который муж попал.
Муж с изломанным погонцем, криворотый и лихой,
с шашкой маленькой под солнцем, обернулся, дорогой!

Ну, а тут беда такая – сын в загуле, внук в тюрьме...
Тетя Рая, тетя Рая, что за рай был на уме –
посреди седой России, где полынь да львиный зев,
православную крестили, имя в святцах присмотрев?

Тетя Рая, тетя Рая, очи светлые, как льны,
кипяток крутой гоняя, на картошке три войны...
Вместо мужа по дровишки, вместо лошади в санях,
сама резала, в кровищи, кур, теленочка в сенях.

Рухнет мужнина гармошка, на ружьишке ржавь и цветь.
Чистит, драит.– Жизнь хороша, да охота помереть...
Видит, я сижу угрюмо. Рассмеялась: – Бог с тобой!
У тебя-то что за дума? Одинокий, молодой!

Хочешь свежего горошка? Вот малинки набрала!
Ты не думай, жизнь хороша, я маленько наврала.
Сын зашел в кино, известно, внук вернется к ноябрю.
А уж девицы – невесты, я про них не говорю.

Захотят – своротят горы, председатель хвалит их,
подъезжают ухажеры из поселков заводских.
В печке уголь догорает, будто щелкают кнуты...
– До свиданья, тетя Рая, верю – всех дождешься ты.

Ухожу я. Ночь сырая. Гаснет свет, но за окном,
знаю, знаю, тетя Рая все сидит там за столом.
Там горячая картошка, хлеб да масло, сладкий квас...
Это правда, жизнь – хороша, но беда, коль не про нас.

Но я знаю, знаю, знаю, никого в России нет,
кто сутулой бабке Рае не желал бы долгих лет.
Все коровы и телята... Овцы, куры, воробьи...
Пни, шумевшие когда-то в свете теткиной любви...

Звезд ликующая сила, запах радостной земли
скажут нам, что – заслужила.
Только б люди помогли!

МИТЬКА

До высоких слов охочий, тень кидая на плетень:
– Я великий, я рабочий!.. – говоришь ты каждый день.
Ты давно уж разучился править косы молотком,
Смотришь злобно и нечисто. Грузчик, где твой гастроном?..
Ты давно уж не умеешь золотой варить металл.
По карманам ищешь мелочь, говоришь, что жить устал.
Говоришь, что все на свете, в общем, создано тобой.
И за все труды за эти ты, конечно же, герой.
И на праздник, кончив байки, пьян, конечно, и смешон,
в пудре бронзовой, без майки, ты выходишь на балкон...

ВЕТЕР 1984 ГОДА

"Мчатся тучи..."

А. С. Пушкин

Этот ветер все сметает – горы снега до луны,
ветлы старые листает, лихо крутит валуны,
колет окна ледяные, катит прочь грузовики,
гонит вихри голубые, золотые, земляные –
оголенная Россия от мороза на куски!

Школа мрачная пустует, и пустеет даже суд...
А погода все лютует, будто в небесах поют!
Трансформаторная будка брызжет искрами во тьме.
Ты смеешься: – Как мне жутко!
Электрическая шутка?..–
На плечах топорщит шубка волоски... и ты ко мне!

Да, сегодня оживает белый мишка на полу.
Над холмом луна моргает, и, свистя, земля мигает.
Тени прошлого летают. Мой отец стоит в углу...

Непогода воет шало, рвет, как перья, топоры.
Этот ветер – как начало новой сумрачной поры.
Ветер, ветер, я не твой ли? В ночи долгие не сплю,
не от страха, не от боли – землю мерзлую люблю.

В закутке за старой лыжей сыплю хлеба для синиц...
И сижу при свечке – рыжий, повзрослев для небылиц.
Если маетно и темно, надо байки сочинять.
Мне отец кивнул укромно, ждет веселой сказки мать.

Значит, так... Легла осина. Улетел во мглу забор...
Жил-был царь. Росли три сына. Первый умный был детина,
И второй смотрелся чинно... Третий – плавал, как топор.
Третий был – ну, второгодник, и засоня, и негодник,
губы будто сковородник...Почему же, почему
среди этих ураганов, среди бешеных туманов,
башенных упавших кранов, не второму, не тому –
не старшому самому – мы глядим в глаза ему?!

Так уж мы привыкли вроде, так у нас заведено –
это он получит орден, бабу, лошадь и пшено...
Ну, скажи, дурак хороший, скоро ль будет день погожий?
И вот, пятку почесав, на окошко голым став,
говорит он: – Если, значит, если кошка горько плачет,
значит, где-то рядом прячет кошка мышку от собак.
Значит, чем хужей погода, значит, точно для народа
припасает мать-природа сладкий пряник. Вроде так...
И вокруг смеются люди: – Он не может врать! Так будет!..–
И во тьме готовят снедь.
Хуже – лучше. Долго – скоро... От такого разговора
хочется плясать и петь!

Ну, а ветер воет шало, рвет забытые штаны.
Этот ветер, как начало третьей, атомной, войны...
И лишь только на экране телевизора всю ночь
на сияющей поляне держит чай узбек в пиале –
и пред ним танцует в шали то ли жинка, то ли дочь...

* * *

Сумрак рассвета, озябшие губы,
снегом метель заровняла дворы.
Только деревья остались и трубы.
Дым, как деревья, встает от горы.

Выйду с лопатой – начнутся раскопки,
словно иду я к тебе сквозь века.
Ваши наши первые тайные тропки,
вот за стеклом – голубая рука.

Я постучусь – и с улыбкою сонной
ты заглядишься в окно и замрешь,
словно из прошлого в час просветленный
видишь меня ты и не узнаешь...

ЗАПОЗДАЛЫЙ ГРОМ

Сырая мгла к рассвету мир заволокла.
Погасли звезд-сиделок крохотные спицы.
Мигнула молния – а женщина спала,
лишь только вздрогнули ресницы.

Мигнула молния, но женщина спала,
покуда гром далёко был, еще в дороге,
и озарилась с фотоснимками стена...
Там лица, лица, лица – люди, а не боги.

Там лица, лица – муж на дальней той войне,
муж молодой еще, идущий по Берлину,
муж на арбе, муж с юной елкой на спине,
муж, улыбающийся маленькому сыну,
уже старик, и рядом сын с седым вихром,
дочь с полотенцем у костра, старик с ведерком...
Мигнула молния – но был далёко гром,
еще за тем лужком клубничным, за пригорком,

мигнула молния – но женщина спала,
катился гром по длинным улицам села...
Ну, а пока к ее двору он доберется,
проходит жизнь, слепит со снимками стена,
смеются дети, не кончается война,
вода блестящая выходит из колодца,
горит, как гребень золотой, в сенях пила,
и лица, лица со стены и со стола –
их видит женщина закрытыми глазами...

Но вот и гром потряс ее забытый дом,
в печи угрюмо звякнули ухват с горшком –
зола подъятая выходит облаками..

Проснулась женщина – и спичкой провела
по коробку, его царапая ногтями.
В окно втекала громом взметанная мгла...
И что же высветило желтенькое пламя?

Оно, как яблоко, в невидимых стенах
из мрака робко извлекло на миг единый
яйцо старухи с острым носом и в слезах,
одно лицо лишь моей матери родимой...

Нет ничего вокруг – нет боле ничего! –
нет фотографий, стен, нет никаких селений,
нет лошадей, людей – а только лишь всего
лицо старухи с желтой спичкой во вселенной...

ГОРБУН

Потемнела ель.
Свет на запад стёк.
На прощанье шмель
перекрестил цветок.
Тот закрыл глаза
синевы красней...
Шла вдали гроза,
напугав коней.
И летел табун-
только хруст плетня.
И стоял горбун,
напугав меня.
В темноте чудес,
в белизне берез
это был отец –
он муки привез...

* * *

Там, где в новых каменных дворах
есть еще последние избенки,
там играют радостно впотьмах
скрытные мальчишки и девчонки.
Роются средь всякой ерунды,
в кирпичах, жестянках и дощечках,
и на них брадатые деды
смотрят, стоя босо на крылечках.
Гуси рядом бегают, шипят,
кот надулся на столбе совою.
В долгом мраке визг и смех ребят,
и квадратно небо золотое!

Здесь бульдозер страшный пробренчит
по асфальту сумрачным ножищем.
И толкнет, и в тучу превратит
этот дворик с сеном и жилищем...
Что же вы, играйте, ребятня,
посреди прекрасного бетона!
Вот вам вместо мака шестерня!
Вот вам жук зеленый из нейлона!

Босиком не ведено ходить.
Огурцы немытые – опасны!
Бегать – можно шею застудить.
Все твои товарищи ужасны.
Телевизор, так и быть, включи!
Чай, теперь мы стали городские.
На экране посмотри ручьи,
лошадей и птиц, стога сырые...

Мальчик спит коротким, жарким сном.
Видит – где-то есть на белом свете
средь лесов последний старый дом,
с золотым жуком за косяком,
с чудным перекошенным окном...
В нем живут по очереди дети.

* * *

Женщина плачет в вагонном окне
или смеется – не видно в вагоне.
Поезд ушел – и осталось во мне
это смещение счастья и горя.

Что там – цветущая белая ветка ?
Или же ветка в налипшем снегу?
В жизни моей так бывает нередко –
я различить не могу...

СИНИЦЫ

Синицы к нам заглядывают в окна,
как мы глядим со спутников на Марс.
Я взял им хлеба накрошил немного –
поели и опять глядят на нас.
Я почитал им Пушкина и Блока,
я на гитаре Моцарта сыграл...
Сидят и смотрят. Может, птицам плохо?
Душа болит? Их синий вождь солгал?
Как им помочь, когда не понимаешь?
Да что о птицах, коль вот так точь-в-точь
и понимая, иногда не знаешь,
чем человеку на земле помочь...

* * *

Вл. Игнатюку

Мы – мечтатели. Это скажу не в укор.
Только, может быть, тихо склонившись в печали...
Рассыпа'лся наш дом, разлетался наш двор,
ну а мы всё мечтали, мечтали, мечтали...

Там вон встанут сады, здесь раскинется  мост...
электричество с музыкой грянут средь полдня!..
Окна выпали прочь... потерялся погост...
И бредешь ты с улыбкой, ни беса не помня!

Кто такой? И откуда? Мечтал-то о чем?
Только знаешь – в ту сторону вроде смотрели...
И сидит население всё под плетнем
и задумчиво, сладостно дует в свирели...

* * *

"Тяжела ты, шапка Мономаха!.." –
слышу среди всяческой лузги.
Ну, а Мономахова рубаха?
Да и, прямо скажем, сапоги?
Ты попробуй, посиди, поцарствуй...
Что там шапка? Если в дверь скулят,
подними, попробуй, синий царский
двухпудовый исподлобный взгляд!
Иль, под звезды выскочив стальные,
в лай собак, без шубы, истомясь,
ты попробуй, подними Россию –
хмель опутал и налипла грязь...

ШТОРМ

Я встал на берегу. Мой голос тонет в громе.
Вдоль берега шипит прибойная гряда.
Свивает свиток свой мрачнеющее море,
как ангел – небеса в день Страшного суда!

Отныне ни к чему ни звезды, ни планеты...
отныне ни к чему дельфины и суда...
Я ухожу туда, где водку пьют поэты,
и ангел пиво пьет в день Страшного суда...

Скрутилось нынче все: высь, и земля, и реки...
Но если ж засияют вновь небо и вода,
будь счастлива везде, будь счастлива вовеки,
будь счастлива хоть с кем, будь счастлива всегда!..

* * *

Потемнели сады, потемнели,
осыпается яблонный цвет.
И я понял на этой неделе –
в быстром мире бессмертия нет.
Все уйдет, даже дерево это,
хоть веревкой к дверям привяжи...
Будет вечно меняться планета
то в песках, то в сиянии ржи.
Будут звезды кружиться бесстрастно,
замечая лишь мельком ее...
Отойди хоть на шаг! Ты прекрасна!
Дай подумать про небытие!..

ОСЕННЯЯ ПЕСЕНКА

Желтый лист, осенний путь в дорогом краю...
– Расскажи мне что-нибудь... – Я тебя люблю.

Светит месяц в вышине, смотрит в жизнь мою...
– Что ты знаешь обо мне? – Я тебя люблю.

Травы в зябком серебре, конь припал к ручью...
– Расскажи мне о себе! – Я... тебя люблю.

– Не люби меня, дружок, позабудь навек.
Я пропащий, видит Бог, грешный человек.

Я любила, как во сне, сладко и светло...
Отгорело, как в огне, снегом занесло...

Кто обманут был хоть раз, тот уже другой.
Ну, прощай, исчезни с глаз... – Я хочу с тобой!

– Ну, зачем тебе, зачем эта маета?
Позабудь меня совсем, я давно не та.

Прокляни меня, забудь красоту мою.
И прости, и в добрый путь... – Я тебя люблю!

Светит церковь на крови, смотрит в жизнь мою.
– Что ты знаешь о любви? – Я тебя люблю.

Слышно в поле храп коня, ветер по жнивью...
– Что глядишь так на меня? – Я тебя люблю.

– Милый, странный человек, глупый, золотой...
Полюби меня навек. Я уйду с тобой!

ЧУЖАЯ СОБАКА

Среди горелых тех берез,
                            где встали пики иван-чая,
ко мне прибился чей-то пес.
                          Шел следом, чуть приотставая.
Когда смотрел я на него,
                            со мной он не встречался взглядом –
мол, не прошу я ничего,
                            мол, просто так шагаю рядом.

Он взлаивал на воробьев,
                            за сусликом с одышкой гнался,
и хоть прошли мы – будь здоров,
                          со мной он вроде бы не знался...
Среди горелых тех берез,
                          средь медом пахнущего луга
за мною плелся старый пес,
                            вздыхал, изображая друга.

Он обгонял меня и вновь
                            трусил угрюмо где-то сзади.
Была тоска, была любовь
                            в его отсутствующем взгляде.
Кому он ранее служил?
                            И где его хозяин старый?
В тайге ли голову сложил?
                            Иль, выгнав прочь, лежит с гитарой?

Нет, пес подачки не просил.
                              Он как бы отдыхал. Наверно,
пока что доставало сил
                              питаться, жить – пусть даже скверно...
Но одиночество его
                              замучило и доконало,
и вот с двустволкой "божество"
                              его пока не прогоняло...

И я подумал: боже мой,
                                на этом белом, черном свете
и я плетусь ведь за тобой,
                                играя тоже в игры эти!
Иду, как близкий человек,
                                но только сбоку, за ветвями.
Ты обернешься – гляну вверх,
                                как бы следя за облаками...

Но что мне эти облака
                                иль что мне дерева цветенье,
когда – твои глаза, рука
                                твоя, твое прикосновенье?..
У каждого своя печаль,
                                король свой, как у шахматиста...
Мы, отрешенно глядя вдаль,
                                  изображаем лишь единство.

.............................................................................
Пусть барабана громок гром,
                                  сияют нефтяные реки –
нет, никуда мы не придем,
                                    поскольку чуждые навеки!

Я брел домой, и плелся пес,
                                    за мною, чуть приотставая,
среди горелых тех берез,
                                    где млеют пики иван-чая.
Когда ж добрался до двора,
                                      пропал мой пес, нигде не видно,
поскольку кончена игра,
                                      а унижение постыдно...

* * *

– Я б на месте твоем!.. – молвил круто.
– Ну, а я бы на месте твоем!..

Так и ходим, глядим друг на друга
и судьбой не своею живем.

* * *

Не в борьбе с краснозубыми львами
гибнут люди, а часто в борьбе
с одиночеством или мышами,
свистом ветра в полночной трубе.

Не пожары, вселенские грозы
нас размечут с тобой по стране,
а обычные женские слезы,
сор в квартире, паук на струне...

И не в черном сопящем вулкане
задохнемся, сжимая блокнот,
а на долгом ином заседанье,
иль увидев в окно самолет...

В небе синем, ласкающе-синем
голубые растут облака.
Мы погибнем, погибнем, погибнем
от какого-нибудь пустяка!

Поскользнувшись на корке арбузной...
Угодив под крутящийся мяч...
Молодой... Золотой... Безоружный...
На крыльце уплетая калач...

Так спускайтесь в вулканы Камчатки!
Так спасайте в пожары людей!
Так вступайте с чудовищем в схватки!
Чтобы не было для мелочей
даже часа, минуты, секунды!..

* * *

В сумерки, которые сомкнутся,
а пока смещаются, летят...
как гармонь, раздвинул их закат...
В сумерки, которые сольются,
а комар все песенку одну
тянет в золотую глубину –
в камышах, где не метнуть блесну,
озеро готовится ко сну,
тайное готовится ко сну.

Среди сосен темных и огромных,
незаметное, скромнее скромных,
узкое, глубокое легло.
Ты раскинешь руки, весь вниманье,
и его ты ощутишь дыханье –
над кустом тепло, здесь – не тепло...

Дышит... Вдруг, как красный шар воздушный,
выскочит луна у самых ног!
И лягушек хор звенящий, душный
грянул и умолк!..

Мыши здесь летучие промчатся.
Щука щелкнет. Вспыхнет Водолей.
И наверно, может показаться –
нет на свете озера главней!

Днем же ты его едва заметишь
в камышах, средь ряски и цветов,
на коне, забывшись, вброд проедешь
среди белых солнечных столбов.

Но земное влажное светило
все ж поймает твой смущенный взгляд,
словно женщина, с которой было
что-то у тебя сто лет назад...

РОДНАЯ РЕЧЬ

"Родная речь" мне снится, "Родная речь"...
учебник тот, где сосны на обложке,
где реки широко умеют течь,
и где в лесу огонь в любой сторожке.

Где загнутою львиной лапой рожь
над маленькою девочкой нависла.
Где в небе красно солнце узнаешь;
и полно все младенческого смысла.

Где рыжая лисица из норы
глядит, а в небе – чайка, белоснежна.
Где люди все высоки и добры,
и помогают старикам прилежно...

С каким вниманьем, радостью какой
страницы мы блестящие листали,
и в океан спускались с головой,
и в небесах, обнявшись, мы летали!

"Родная речь" мне снится, "Родная речь",
учебник тот, где на обложке сосны...
Сейчас меня спешат предостеречь,
что сосны те слащаво-светоносны!

Что в жизни реки во сто раз желтей,
чем на странице под прозрачным лаком.
И что глазенки маленьких детей
обычно возвышаются над злаком.

Что солнце в небе не всегда красно,
что люди разные – здесь и далече...
Все это так... Но верю все равно
учебнику Родной Бессмертной Речи!

* * *

Вокруг звучит разноязыкая,
почти бессмысленная речь.
Москва далекая, великая,
поэтов надобно беречь.
Не выпускай их в страны дальние.
Пускай, разлегшись на печи,
строчат себе стихи печальные
про дорогие кирпичи.
А чем здесь люди занимаются
и громко говорят о чем,
нас это, голых, не касается –
прикроем свой позор мечом!

ПОЖАР

Красота! Благодать! Лес пылает средь зноя.
Не свое, а чужое. Всем на все наплевать!
Лес горит, как хорал! – так сказал композитор
Смотрит, как инквизитор, харю к небу задрал...
Лес ревет до небес, будто буря на солнце.
Физик с линзой несется, проявил интерес...
Лес растет, как заря... туча – вроде Пегаса...
Сигарета погасла у поэта не зря...

И лишь ты, никакой не служитель искусства,
из щемящего чувства побежал за водой.
И лишь ты, в сапогах, от лопаты и плуга,
бор спасаешь, как друга, как дите от собак.
И лишь ты, человек, простодушный читатель,
на концертах вздыхатель, нас прощаешь, калек.
Мол, пишите свое, ну а мы почитаем,
посидим, помечтаем, позабыв про нытье.
Вы нам сладкие сны про далекие страны,
голубые туманы, звон гитарной струны...
Красоте – исполать! Ну а мы вам посеем,
и пожнем, и – развеем!..

Всем на всё наплевать.

* * *

Когда мне повстречалась ты,
судьба моя была расколота...
Я за собою сжег мосты,
перед собою сжег мосты –
и все равно мне было холодно!

* * *

Мы – невеликие умы.
Начнем задумчивые речи –
и тут же усмехнемся мы:
– Спроси о чем-нибудь полегче!..

Но почему же, почему
сгорают души, меркнут рощи,
уходит женщина во тьму?..
Спроси о чем-нибудь попроще.

И только с желтым ранцем сын,
от вдохновения бледнея,
подаст задачник: – Ты спроси-
спроси чего-нибудь труднее!

* * *

Пристрастье к серьезным поэтам.
Неявных предательств беда...
– Вам, мальчики, рано об этом.
– Когда будет можно? Когда?

Окончили школу и дальше
взялись рассуждать, дурачье,
о правде, о жизни, о фальши...
– Вам, мальчики, рано еще!

Когда же?! Вот мы инженеры,
нас дети трясут за пиджак.
А нам бы насчет нашей веры,
любви да и просто бы так!

Ведет телевизор о спорте
пятичасовой репортаж.
– Ну, спорьте! Ну, что же вы, спорьте!
Ну, выдайте ваш эпатаж!

Но странное вдруг ощущенье –
привыкли, что есть, как репей,
те вечные ограниченья –
без них как-то страшно теперь!

А дети – к забытым поэтам,
листают трагический том...
– Вам, мальчики, рано об этом.
– Когда ж будет можно?
– Потом.

* * *

...Я вспоминаю темный лог,
где вьется светлая речушка
и вся в траве стоит избушка,
в ней соль и спичек коробок...

...и даже нет, не весь тот дом –
его оконца уголочек,
стекла отпавшего кусочек,
где тянет зябким сквознячком...

...средь суеты, средь духоты
меня врачует малость эта –
тот треугольник темноты,
волшебный треугольник света...

* * *

Душа не любит перемен,
ты смотришь в лес настороженно –
там скоро листья станут – тлен,
склонясь под белые знамена..
Но и весной, когда ветра
грохочут в пору ледохода,
вдруг на душе – тоска-гора
в преддверии тепла и меда...

Душа страшится перемен.
Пусть тяжело – она привыкнет!
Угревшись, кошкою с колен
сама, мурлыкая, не спрыгнет.

И если кто-то предстает
вдруг возмутителем покоя –
за нас же голос подает,
кричит и плачет, все такое,
мы чаще все возмущены:
"Чего вскочил? Мы сами скажем!"

А вдруг не скажем, впавши в сны
в осеннем золоте овражьем?..

* * *

Зачем мы бродим по снегам полночным?
Чему завидуем? О чем хлопочем?
О чем тоскуем, опалясь слезою?
В окно какое смотрим мы с тобою?

Тот стал богатым, этот – акробатом.
Тот генералом стал, а тот – солдатом.
Тот стал министром, этот вышел в дети...
Тот получает триста, этот – двести...

"Все суета сует!" – сказали б в прошлом.
Чему завидуем? О чем хлопочем?
Все преходяще, как огни вагонов.
Все улетающе, как листья кленов.

Все исчезающе, как звезды утром.
Все пропадающе, как дробь по уткам.
Все уносимо... все невозвратимо...
Чему завидуем?! Все мимо, мимо!

Из снега лепим милую в Сахаре.
И соловья мы учим жить в гитаре.
И из воды пытаемся проточной
нарезать брус, чтоб голубой и прочный...

Мы тешимся надеждою напрасной.
Любуемся задумкою неясной.
Считаем деньги, недругов, приметы
и быстро бегаем вокруг планеты!

И славен тот, кто вдруг шаги замедлит
и боль чужую с горечью заметит...

* * *

Так долго и нежно светало,
как будто бы наше светило
во снах, в облаках ли витало,
Венере ли тайно светило.

Так долго светало, смеркалось,
что многим с утра показалось,
что день, засмеявшись, уступит –
и сразу же вечер наступит.

Таинственный свет бесконечный
бродил над землею с лесами,
над бездной, над речкою млечной –
и это мы видели сами.

Так громче любого движенья
и ярче любого пожара
того ожиданья томленье,
смущенье небесного жара.

* * *

Каждый раз, далеко уезжая,
вижу – ты замерла за окном.
Если ночью – то свет выключая,
ты прощаешься с милым дружком.
Если днем – зажигаешь нарочно,
чтоб я видел тот нимб над тобой.
Как на свете все горько, непрочно,
и не знаешь поры роковой...

Если будет последним прощанье
в час вечерний, ночной... боже мой,
что я вспомню?.. родное дыханье,
звездный крест над больною страной.
А при солнце случится прощанье –
я, скитаясь в пустом мирозданье,
вспомню лампочки над головой –
ты мне будешь моею святой.

* * *

Как радостно, приехав издалёка,
минуя деревушки, города,
зеленый лес и озеро с осокой,
где чистая зеленая вода,
как радостно, приехав издалёка,
сквозь тучу соловьев и воробьев
идти по травке и кричать: – Алешка!
Мария! Нюра! Васька Барминов!..
Как радостно, приехав издалёка,
вдохнув гурта овечьего тепло
и обойдя в смородине болота,
увидеть – это малое село,
где ласково меняются все лица,
как только появлюсь я на виду...
И каждый раз душа моя боится,
что своего села я не найду.
Вдруг будет море здесь? Переселенье?
Иль вдруг иначе назовут его?
Или забудут про меня в селенье?
Ну, мало ли случается чего...

* * *

Я пьян от весеннего света.
Снег тает и рушится с крыш.
Ну как напишу я про это?!
Лист белый пошлю – ты простишь?
Сожжешь: "С ним такое впервые.
Наверное, шифр волшебства".
И пусть золотые, живые
на нем вдруг проступят слова...

НА МАШИНЕ

Ветер, сучья ломая, несется по голым лесам.
И макушки берез оттянуло – как связкой канатов.
Ветер с юга на север. А снег – словно мед по усам –
выпал раз и взлетел – и суглинок серебряно-матов!

Мы толкаем плечом этот ветер как сумрачный воз!
Мы, спиною толкая, бредем... Так и время проходит...
Только что там, пыля, за боярышником пронеслось?
Это чудо железное – быстро машина подходит.

Ты – в кабину, я в кузов... Смотрю на дорогу, назад,–
из-под наших колес выбегает, уносится, вьется...
Выскользают холмы. Старый мост. Черный пруд.
                                                              Белый сад.
Подо мной ничего уж, наверное, не остается!

Словно из сундука – эти реки, луга, города,
где любил я тебя, целовал и метался в разлуке...
Ветер в детстве был сильный. И медленно плыли года.
А потом нас машина взяла – я тяну назад руки!

Ты постой, погоди, красный лист на замшелом пеньке!
Ты постой, не беги, свет в окошке, и хлеб с горсткой
                                                                            соли...
С громом из-под меня – мост железный на темной
                                                                            реке.
С плачем из-под колен – бесконечное белое поле.

ОСКОРБЛЕНИЕ

Ветер с севера – это к морозу.
Каменеют деревья в лесу.
Выбиваются мерзлые слезы.
Словно спичкой ведешь по лицу.
Обжигает ружьишко стальное.
Тело жгут мне ключи – сквозь карман...
Как ты дома? И что там с тобою?
Ты одна? Я один средь полян...
Может, в шутку, а может, серьезно –
дома запер тебя в первый раз.
– Посиди без подруг,– молвил грозно.–
Без пустой болтовни, без проказ.–
Оскорбленно блеснула глазами,
усмехнулась и тихо легла.
Я пошел голубыми полями,
но меня вдруг тоска догнала.
Не стреляю я белого зайца
и не целюсь в зрачок глухаря...
Приближайся к окну, приближайся –
кто-то там, на снегу января!
Он смеется, он машет руками,
он беззвучно кричит о любви.
Ты откроешь своими ключами –
у тебя на груди есть свои.
Раскаленные и золотые!
Поцелуем остудите их...
Ветер с севера. Ветки седые.
Звон железных ключей ледяных.

* * *

Как у костра под пеплом ворсяным,
лишь дунет ветер – красный жар таится,
так старый огнь в душе моей томится –
о, только платьем шелестни своим...
Уходит он все глубже – тонет он
в земле, все корешочки проедая,
таинственные камни огибая,
впадая в многолетний темный сон...
Но лишь едва найдешь в ночи меня –
кричит сова, слетают двери с петель,
с улыбкой смутной розовеет пепел –
и строится опять дворец огня!

СЧЕТ

Счет у меня, судите сами,
за убиенного отца
(сначала ложью, а потом врачами...),
за опаленные до дна леса
сияющими бомбой небесами
(когда пугая бездною конца,
вожди махали кулаками).

Не как в старинном букваре,
где, помните?.. мужик с котомкой хлеба
выглядывает дерзко на горе
за край земли... и там, за ситцем неба,
колеса видит, сотни фонарей
и думает: здесь поработать мне бы!..

Нет, хоть на нас – и шапка, и пимы,
за ближний холм не сунемся – опасно...
отрубят хвост... Вот так и жили мы,
считая, что живем прекрасно.
И было наше небо ясно,
и славили его уста и лучшие умы.

Но вдруг он, треснув, откололся,
кусочек мутного стекла,
где нарисованная радуга цвела.
И мы увидели, что из угла
огонь волшебный разошелся!

Пока мы в темном погребе своем
кричали, глядя косо друг на друга,
что лучше всех живем –
там жили, говоря: всё – Божия заслуга.

Работали, жалели тихо нас.
Боялись в дни торжеств – у нас гремели танки.
Светили щелками Бутырки и Таганки.
И пробил час.

Но где ж ответчики?! Все – в качестве истца!
Стоим, воздевши кулаки, на дне ущелий.
Но кто же, кто ответит за отца,
и сына, и за лживый дух учений?!

НОЧНОЕ ШОССЕ

Едем, едем мы издалека.
По ночам поля необозримы.
Впереди два красных огонька.
Обойдем. Теперь совсем одни мы...
Выплывают к нам из темноты
зеркалом светящиеся знаки.
Лишь проедем – и они пусты
и мертвы, как те холмы во мраке.
Свет наш краткий движется средь тьмы.
Заблестит зигзаг. Иль плоскость круга.
Словно жизнь лишь там, где живы мы,
мы, не разглядевшие друг друга...

* * *

Мы с тобою, мы с тобою
десять лет живем мечтою –
будут белые сады.
Ничего, что зной покуда,–
будут вишни, будет чудо
возле розовой воды.

Мы с тобою, мы с тобою
двадцать лет живем мечтою –
деревянный встанет дом.
Ничего, что пыль покуда –
будут дети, будет чудо,
три скворечни над крыльцом.

Мы с тобою, мы с тобою
тридцать лет живем мечтою –
будет хлеб и молоко.
Ничего, что дым покуда –
будут внуки, будет чудо,
звезды в небе высоко.

Мы с тобою, мы с тобою
сорок лет живем мечтою,
друг от друга пряча боль...
Ничего, что дождь покуда,
будет вера, будет чудо,
будет правда, хлеб и соль.

* * *

Ростиславу Филиппову

Над степью хакасской взрываются грозы,
темнеет земля и белеет земля.
Помет лошадиный, как серая роза,
лежит на холме среди пут ковыля.
А красные скалы, а красные склоны,
а желтые горы уходят во тьму.
И где ты ни встанешь – планета наклонна,
и мир весь ответит, коль крикнешь кому!
Отары овец тихо дремлют в низине,
средь синего лотоса и чабреца.
Но движется ливень медведем в малине –
шумя, и сопя, и ломя до конца!
Ты кепку поймал. Ветер сумрачным жаром
пред самым дождем наступает от гор.
И рухнули жерди старинной кошары,
кизяк покатился, сморгнуло костер...
И вздрогнули кони, и морды задрали,
и от наслажденья застыли они.
Вот смутными стали. Вот белыми стали
за бешеным ливнем, у тучи в тени.
А в серой степи, возле каменных чудищ,
ягненок с зеленым числом на боку
и блеет и мечется... Ты не забудешь,
как солнце могильники жгло на скаку.
Как ливень, погаснув, с веселой отвагой
опять накрывал этих скал красноту,
как будто седой папиросной бумагой
прекрасное в книге веков паспарту.
Как на день сто раз изменялась погода,
как шли мы, склонясь,– то на свет, то на тьму;
и легкие жгла нам ознобом свобода,
и все мы кричали. Зачем? И кому?..

ДОМАШНИЙ СОНЕТ

Постучали в дверь. И ты открыл.
То была она. Во тьме сияла.
– Ну, бежим? Готова пара крыл
для тебя... Я и себе достала!

– А куда? – Средь молний и светил
мы найдем дорогу – их немало.
– Погоди.– Она в дверях стояла.
Горбясь, ты мучительно курил.

А когда дошло до этой смелой,
юной ослепительной души –
улыбнулась гневно – повелела:
"Отойди!.." Вздохнули этажи –

провожая цокот каблучков
или мрачный рокот облаков.

* * *

И дожили – явился страх
аж перед собственным народом!
Зря обещали реки с медом,
быков забитых – на кострах.
И музыка гремела зря,
все намекая, обольщая.
И фотокарточка большая
шла над толпой, конечно, зля!
Где этот грузный человек,
что лет пятнадцать был кумиром?
(Верней, казался перед миром...)
Сгорел наш мотыльковый век!
Сгорело всё. И вот в глаза
глядим друг другу, миллионы.
Пусты пожарные баллоны.
Кричит Леонтьев иль коза –
не важно кто... Необратим
душевный опыт. Постарели.
Молчат смущенно пустомели.
Молчим.

* * *

Владлену Белкину

Как учатся после болезни
вдоль стенки тихонько ходить,
так нынче в пустом чернолесье
я правду учусь говорить.
Никто нас чужой не услышит...
А если услышит – так что ж,
поди, никуда не напишет,
поскольку там знают и ложь.

И все же, хотя по газетам,
по радио – злой разговор,
но как-то мучительно это –
а вдруг до условленных пор?
И тот, кто последний, увлекшись,
побольше другого болтнет,
тот будет потом, будто лошадь,
дровишки таскать у болот?..

ПРОВИНЦИАЛЬНЫЙ ТЕАТР

Я думал, Родину спасаю,
ее поруганную честь...
Не знал, что истина простая –
за красной шторой кто-то есть.
И если в зале бьют в ладоши,
вставая, хлопают, кричат,
то там едят – в злаченой ложе,
хохочут, ножками сучат...

* * *

Недвижен лес в блестящей паутине,
он полон ягод, полон колдовства.
Ты вдруг увидел – на одной осине
затрепетала вся ее листва.
Хоть нету ветра ни малейшей силы,
хоть прочий лес вокруг от солнца пьян,–
запрыгала, забилась, забурлила,
как будто древо треплет ураган!
И стихла вмиг... Не смейся, как другие,
над этим чутким деревцем в лесу.
Пусть остальные дремлют, золотые,
не проронив медовую росу.
Не смейся, а подумай – может, правда,
подходит мрачной непогоды мощь?
Да ты и сам, как та осинка, завтра
вдруг первым что-то страшное поймешь...

* * *

В Сибири ненастное лето.
В июле и дождь, и ветра.
Картошка не выдала цвета,
трава поднялась, как гора.
А в небе лишь мрака движенье,
рождение зябкой воды...
А если и вспыхнет свеченье,
то – свет самолетной звезды...

* * *

Из громких песен про Отчизну
и всенародного Отца,
про путь великий к коммунизму
твержу я эту без конца.
Ее мы хором пели в школе,
в наш актовый вступая зал,
грузя дрова и на футболе –
директор лысый заставлял.
Всех поправляя, как диктатор,
стоял он, светел и суров,
все потому, что сам был автор
мелодии и даже слов.
Сказать по правде, текст нелепый
рождал порою дикий смех,
но этот череп, взгляд свирепый
пугал до оторопи всех.
Конечно, я потом-то понял,
что было так во всей стране –
кто выше руку с палкой поднял,
тот был хоть с Блоком наравне!
О, сила – это тоже гений!..
И я такой, какой я есть,
в дни самых стыдных поражений
пою директорову песнь.

* * *

Валентину Курбатову

Но ведь было же светлое что-то,
не сплошные и ересь, и блажь!
На лугах восхищала работа,
где закат – словом не передашь.
И ведь было же что-то святое,
не поганцев единственный смех!
И ведь было же что-то другое,
что совсем не похоже на грех.
И соседка в сиреневом платье,
в туфлях простеньких без каблука
отстранялась во тьме от объятья
и смотрела – горят облака...

СОВРЕМЕННАЯ СКАЗКА

Не отворяй, сестра Алена,
из всех дверей вот эту дверь.
Там сор, там старые патроны,
там нету ничего, поверь.
Уехал – и она, понятно,
достала ключ из сундука,
в дверь постучала для порядка,
а дверь – как перышко легка!
А что там, что?.. Горят во мраке
как плошки желтые зрачки,
и дух идет, как от собаки,
а больше не видать ни зги.
И стонет чудище живое:
"Алена, полюби меня!..
Все клады я тебе открою,
как шубу, выверну моря.
Что хочешь – золото, опалы,
из красной меди острова..."
Алена перед ним стояла
и ни жива, и ни мертва.
"Не бойся, ты ко мне привыкнешь
не через долгий тяжкий век,
едва к моей груди приникнешь –
я сразу стану человек".
Алена нежная приникла,
а он такой же, что и был.
Затрепетала, как травинка,
а он все жарче говорил.
"Пройдет неделя иль полгода,
и наваждение спадет..."
Слова звучали слаще меда,
но сам он был урод, урод!..
Алена плакала и билась
в его руках – он отпускал...
Поверить вновь она стремилась,
косясь на бешеный оскал...
О Родина моя, Россия,
с наивною своей душой!
Какие страшные витии
желали властвовать тобой!
И властвовали... Но поныне
о палаче, едва жива, –
кому висеть бы на осине –
находишь добрые слова.
Светла, спокойна, благосклонна,
жалеешь всяческий народ.
Не отворяй, сестра Алена,
ту дверь!..
                Конечно, отопрет.

* * *

Убежать бы за поля, леса и горы,
отдышаться от тяжелого испуга.
Мы, свидетели взаимного позора,
мы теперь возненавидели друг друга.
И теперь взираем только лишь на Запад,
и читаем том запретный про аресты.
И слетают с дальних звезд мильоны шапок,
что бросали мы под громкие оркестры!

ОТЧИЙ ДОМ

Я вернулся в отчий дом.
Только кто же это в нем?
Здесь чужие ребятишки
машут нашим топором.
А мои родные книжки,
две сестренкины мартышки –
под забором за углом...

Но постой же ты, постой!
Здесь мы стали на постой,
а когда окрепли крылья
в дом перебрались другой.
И уж там-то мы пожили,
было даже изобилье –
во дворе с козой рябой!

И вхожу я в отчий дом.
Только кто же это в нем?
Чья-то бабка в телогрейке
с нашим возится котлом.
Шкаф с разбитою тарелкой,
наш приемник батарейкой –
под забором, за углом.

Но постой же ты, постой!
Здесь мы жили год, второй,
а когда вернулся батя,
дом построили мы свой...
И была корова Катя,
и с гармошкою полати,
над калиткой – флаг льняной!

И вхожу я в отчий дом.
Только кто же это в нем?
В наше домино чужие
дядьки хлещут под окном.
Наши вилы, чуть кривые,
две кастрюли голубые –
под забором за углом.

Но постой же ты, постой!
Здесь я в класс ходил седьмой,
а когда разбогатели,
дом отгрохали большой.
Не проймут его метели,
не пробьют его капели,
кепка – даже над трубой!

И вхожу я в отчий дом.
Только кто же это в нем?
Там усатая старушка
в печке возит помелом.
С тестом горбится кадушка.
Наша красная подушка
под ослепнувшим котом...

Но постой же ты, постой!
Здесь мы жили, а весной
у отца, как террориста,
грех явился пред страной...
Говорили, тут нечисто...
был военный – в трактористы...
Мы ушли в район другой!

И вхожу я в отчий дом.
Только кто же это в нем?
Ходит ветер, бродит ветер
по окошкам прямиком.
Сажей наши снимки метит,
табуретки наши вертит,
гонит варежку пинком...

Но постой же ты, постой!
Помер здесь отец зимой...
с орденом... а мамка – в город
жить с меньшой моей сестрой.
Ну, а этих грядок сорок,
всех журналов старых ворох
отдала родне глухой...

И вхожу я в отчий дом.
Дом бетонный, зябко в нем.
Во втором живут подъезде
и на этаже восьмом.
Дверь с замками, вся в железе...
(говорят, к соседям лезли...)
пол – хоть покати шаром...

Да постой же ты, постой!
Рядом с мамой и сестрой
и с подъехавшей старшою
посиди денек, другой.
Где мой отчий дом? Пустое.
Нас гнала судьба метлою
и пускала на постой.

Только что же толку в том,
что бежит слеза винтом,
обжигая рот  и шею...
Было ж светлое в былом?!
Отказаться не посмею.
Поклонюсь и отрезвею.
Славься, славься, отчий дом...

* * *

Темной зимою и летом, синюю тучу подняв,
катится грохот за лесом – это проходит состав.

Что-то тяжелое тайно люди провозят опять.
Было забрел я случайно – крикнул солдатик: "Стоять!"

И обещал я, понятно, вечно молчать обо всем.
Шел онемевший обратно, хоть не узнал ни о чем.

* * *

Ульфату Гараеву

Как говорится, мгла времен...
Увидев, что разломан клен
или подброшена змея,
шипящая под наши окна,
стенала бабушка моя:
– О чтоб рука его отсохла!
Кто это сделал, чтоб ослеп!
Чтоб он оглох, как старый камень!
Чтоб глину ел, не сладкий хлеб!
Не воду пил, а ярый пламень!.. –

Возвышенный язык ее
пугал детей, но те смеялись.
Нарочно пакостить старались –
побьют окно... сорвут белье...
Потом бабуля умерла.
Проходят годы. Ой, алла!..
И вдруг я думаю... а вдруг
хотя б один из хулиганов
сидит сегодня без карманов,
слепой и нищий, всё из рук
роняющий?.. Его, как гром,
догнало бабушкино слово...
рыдает он, трет кулаком
глухое ухо... жизнь сурова...

А если честно, это ж я
змею ловил, ломал деревья...
О где ты, бедная моя?
Где вы, родные суеверья?..

* * *

Недосказанность – не случайна,
если ясно, что есть она...
Жизнь светла, как девичья тайна.
Как мужская сила, темна.
Пишем книги. Рисуем картины.
Цифры делим. Нули как цепь...
Лбы нам исчеркали морщины,
точно трещины – желтую степь.
Как мы шли босиком стернёю!..
Но я знаю – минуют года –
снова, заново перед страною
все оценится. Навсегда.
А пока научились намекам,
не имеющим веса словам.
Научились приписывать мертвым,
что отстаивать хочется нам.

* * *

В лесу листвой бурлит дорога –
переходи по шею вброд!
Откуда все-таки тревога,
когда на Родине метет?
Когда летят репей да сучья,
плакаты старые с гвоздя,
солома, свастика паучья –
все вдаль уносится, свистя...

Без шапки ходишь по возгорьям,
как тот король, безумный Лир,
и в полутьме с возможным горем
ты сопрягаешь этот мир.
Невзгоде тащишься навстречу...
Здесь хочется рыдать, кричать,
во тьме торжественною речью
пророчествовать и прощать.

* * *

Грузовик ли, метелица ль мимо,
птицы ль сбились в живую струю –
перед вихрем летящего мира,
отступив, я смятенно стою.
Мысль горела в душе – цепенеет...
руки жаждали дела – висят...
Лишь вожди, как я слышал, умеют,
улыбнувшись, – ни шагу назад.
Могут взять да позвать – на тирана...
на работу...  и даже – на вальс,
потому что и здесь мы бараны,
исключая, конечно же, вас...

СКАЗКИ ДЕТСТВА

От снега очистив салазки,
                              умывшись горячей водой,
какие красивые сказки читали мы, мама, с тобой.
Метелица в печке гудела, и блеяла в стайке овца.
А принц благородно и смело
                                    принцессу искал без конца.
Он был понарошку негордый,
                                    он был в самом бедном плаще.
Он снился мне ночью холодной –
                                    погон лишь блестит на плече...
И снилось мне – в блеске хрусталин
                                      (иль синего тонкого льда)
к нам входит застенчиво Сталин,
                                      он в шапке, висит борода.
Похожий на дядю Игната,
                                        пропахший махрой и смолой,
желает узнать: что нам надо?
                                        Дровишек? Кулек с пастилой?
И мама еще не постигла,
                                          какой заявился к нам дед,
а я-то все понял и тихо:
                                          – Отец-то мой жив или нет?.. –
Наш гость посмурнел, как ненастье,
                                        потом улыбнулся: – Ну что ж,
в моей ли, не ведаю, власти
                                          узнать... но попробую все ж... –
Ушел – лишь вздохнула калитка...
                                          А утром – летит самолет,
по улице катится прытко, и папа в кабине встает.
Он машет рукою: "Я дома,
                                            я с фронта отпущен на час..."
От этого шума и грома в деревне пурга началась...
А утром сырая избушка
                                            вся в белых сугробах сидит,
а мама, как будто старушка, на печке, закутавшись, спит.
Фуфайку скорей надеваю и в валенках драных скорей
бегу на уроки – и знаю:
                                            я принц самых красных кровей!
Меня ожидают парады и школьные, и у Кремля.
И землетрясение правды.
                                              И голая эта земля.

ПОПУТЧИКИ

Казалось, хоть сколько я жить еще буду,
но спутников этих вовек не забуду.
Мы ехали ночью и днем по России,
мы пили, стаканы подняв ледяные.
То в жарком купе, то в пустом самолете,
а то на арбе, в белом птичьем помете...
Мы пели, смеялись, мы шумно братались,
мы в реках бурлящих с конями купались.
А после, прощаясь, клялись, что навеки
друг другу родные теперь человеки,
что будем писать и встречаться почаще...
Но годы идут, забывается счастье,
стираются лица, и в адресной книжке
что скажут нам цифры и глупые клички?..
Но все же мне кажется – в час испытаний,
в минуту тревожную, в полночь исканий
мы вспомним друг друга – и вспыхнет зарница,
осветит народ – все знакомые лица...

ПРОДАННЫЙ ДОМ

Игорю Золотусскому

Кричали петухи, не лаяли собаки,
сияли лопухи огромные во мраке.
Куда я шел? Я шел, тоской своей гонимый,
туда, в Сосновый дол, где дом стоит родимый.

Он продан уж давно, и люди в нем другие.
Там сбоку есть окно, где стеклышки цветные...
От старости желты, зеленые немного...
Сюда из темноты меня влекла дорога.

И вот когда заря Россию ослепила,
я понял – шел не зря, здесь нынче все, как было.
Дым ластится ко мне, крыльцо блестит резьбою.
И лишь в моем окне стекло уже другое.

Зеркальное оно, теперь такая мода...
Я загляну в окно – лишь сам я да природа.
Им видно изнутри весь мир, а мне до боли –
хоть шапкою протри – сверкает поле, поле...

* * *

– Что ты хочешь найти? – Я не знаю...

Все тетрадочки перебрала,
перемерила платья, вздыхая,
смотрит в розовый лес из угла.

– Что ты хочешь увидеть?.. – Не слышит.
Лес морозный царит на заре,
словно печь раскаленная пышет,
но войди – зябко там в декабре...

– Что ты хочешь увидеть? – Не знаю.
Эти птицы – они снегири?
– Воробьи. Просто стая седая
покраснела при свете зари.
Что ты хочешь? Что маешься нынче?..

Неужели опять, как всегда,
к нам явилась в туманном обличье,
ищет точного слова беда?..

* * *

Как изменился этот лес!
Подумалось, что в бор попал я незнакомый.
Наш березняк состарился, исчез,
а те сосёночки, что сладкою истомой
дышали здесь, воздвиглись до небес
средь лунной тишины, в броне латунной, темной!

И если облик твой веселый и простой
я раньше сравнивал с весенней берестой,
то нынче, средь медовых этих,
хотел бы я сказать, что я мечтал бы жить,
тебя любить, с тобою рядом быть,
как наши сосны странствуя в столетьях!

* * *

На закате, средь серых клубов,
синих ядер и красного пыла,
над землей, над страной городов
это облако белое плыло.

На углу продавался задешево язь,
в телевизорах двигался лик президента...
но смотрели все люди, как в небе светясь
плыл облако белое это.

ЗАТМЕНИЕ СОЛНЦА

Еще светло. Но смех
                                    я слышу истеричный.
Еще светло. Но все
                                  истерзаны вниманьем.
Затменье будет, говорят. И кто-то спичкой
коптит себе кусок стекла, как в детстве раннем.
Еще светло. Бегут, смеясь, из школы дети.
Уходят с санками домой, уносят лыжи.
Еще светло. Но все равно на белом свете
там, в небесах, луна к светилу ближе, ближе.
И вот, смотрите...
                              – Ничего не вижу! Ярко!
– Нет, вы смотрите!
                                  – Жжет глаза!..
                                                            – Но день тускнеет?!
– Да, да, темнеет наверху...
                                              – Скупей огарка
чадит наш солнечный костер. И вдруг чернеет.
Галдят вороны. По дворам скулят собаки.
Как будто выключают свет
                                              по зонам неба.
И вот уж мрак пошел ночной. И в зябком мраке
круг черный солнечный повис. Он вроде хлеба.
Вокруг сияют лепестки. Он как подсолнух...
иль сковородка на углях... Я понимаю –
что не навек... но все равно, как в снах бессонных,
в тревоге я лицо к зениту поднимаю.
В соседях плачут. Вон зажгла машина фары.
И вдоль шоссе все фонари включили срочно.
И тишина. Ни перебранки. Ни гитары.
– Да скоро ль кончится?!
                                          – Еще минута.
                                                                    – Точно?!
Как страшно? Что ж орбита медлит, завитая?
Али сломалось что-то там?!
                                                – Но вот и сбоку
вдруг появилась... золотая запятая...
– Она растет! Ну, наконец-то! Слава Богу!.. –
И снова радостно свистят в кустах синички.
Собаки лают. И молчат в окошках дети.
– А я так вовсе не успел... сырые спички...
– А я смотрел – и ничего... живем на свете!
Чего боялись?! Все предсказано наукой.
Придет, уйдет, как вздох, короткое затменье.
Луна не бомба. Не пугайте, будто букой.
И астрономию читайте в воскресенье.
Все это так. Но грянет день – и каждый снова,
дела отбросив, став на пять минут невеждой, –
на астронома, на учителя седого,
который знает все, – придет смотреть с надеждой...

СЧАСТЬЕ

Я жить один могу, не скрою, –
работать, гнуть себя в дугу,
но наслаждаться красотою
я без любимых не могу.
Я пред мадонной Рафаэля
стоял, сутул и одинок.
Была дождливая неделя.
Спал без туристов городок.

И груз красы, красы бессмертной
я не выдерживал уже.
И было сладостно на сердце.
И страшно было на душе...

* * *

Не будем про политику при встрече!
А станем слушать музыку ночную!
Мы зажигаем, как в театре, свечи.
Мы разливаем водку голубую.
И музыка гремит – зовет Бетховен
в борьбе объединяться все народы.
А что же наш народ? Угрюм, бескровен?
И снова речи про зарю свободы...

Не будем про политику при встрече!
Начнем стихи читать за крепким чаем.
Мы зажигаем, как бывало, свечи.
Гостей печальных весело встречаем.
И страстно шепчем пушкинское слово...
Но столько силы в гениальном слове:
"Товарищ, верь, взойдет она!.." – что снова
мы говорим о бедном Горбачеве.

Не будем же при следующей встрече!
Давайте о любви за черным кофе.
Мы зажигаем, как в театре, свечи.
Ты, как Христос с Марией, на Голгофе.
И слышен ропот: "Как любить мне труса?
Ведь хочется – борца, что мир разбудит?
И скажет правду?.." Как же это грустно.
Наверно, мы больны. Но что-то ж будет?!

Продолжение книги