5. ДЕВЯНОСТЫЕ ГОДЫ ХХ ВЕКА

* * *

Я у стены стою. Сезам, откройся!
Вдруг ящерка змеится по стене.
Иль это щелка засветилась косо?..
Нет, камень цел, в глаза смеется мне.
Я головою бьюсь, я обмираю.
И все же здесь немного постою...
Спасибо, ящерица золотая,
за нарисованную дверь твою.

БАКУ, ФЕВРАЛЬ 1990 г.

Что тут точить лясы, глядя издалека? –
На улице валяется оторванная рука.
Все вокруг перерыли следователи, врачи.
Он или ушел... или – сгорел наподобье свечи.
Проходят дни, недели, напряженные, как века.
На свадьбе иль новоселье мне видится эта рука.
В советском большом учрежденье и в сумраке кабака,
у милой моей на колене светится эта рука.
Кем был – рабочим, поэтом? Пел песни, творил намаз?
Как будто бы с того света он смотрит сейчас на нас.
И я своею рукою гладя жену или огонь,
как будто на ледяное кладу чужую ладонь.
Наверное, она любила по скрипке водить смычком.
Камни в карьере била. Пиалу  брала с молоком.
Ты где, мой брат неизвестный? В дым превратился, в туман?
Прячешься в роще с невестой? Или ушел в Иран?
Ты где, мой брат запропавший?.. Мне кажется, эта рука
стала рукою пашни, полночного ветерка...
Откуда такое несчастье7 Во всем виновата ложь?
Хотел человек причесаться... подумали – вскинул нож.
Он руки воздел: "О звезды!.." – ни звезд, ни виновных нет.
Хотел указать на розы... подумали – пистолет!
Проходит танк на рассвете. Патруль на каждом углу.
И страшно на белом свете, как будто и я умру.
Хоть я невиновен, про это мне говорит тишина.
Я завтра уеду, уеду... Останусь опять дотемна.
Мне этот безрукий снится. Останусь, глотая стыд.
Друг другу пока не приснимся. Пока он меня не простит.
Напиться охота, упиться, когда и сквозь облака
с громом: "Убийцы, убийцы!.." – вытягивается рука!
Найду ли тебя живого – и руку отдам свою?
Иль мертвого брата родного цветами в земле обовью?
Но только теперь отныне летит за мной сквозь века
в космической синей пустыне третья моя рука!

* * *

Возвращаются грозами реки,
чтобы вновь тишиною блеснуть.
Знаю, в каждом живет человеке
эта жажда – отправиться в путь.

Но обидно увидеть, вернувшись,
что напрасны и вихрь, и вокзал.
Обморозил лишь нежные уши,
а народной души не познал.

Не постиг ее донного ада,
словно золото, спрятанных слез.
Лишь запомнил веселые взгляды
бледных вдов средь рисованных роз...

СВАДЬБА

Двоих на этой свадьбе поженили,
кричали, пели и стреляли в пень,
троих убили, в угол положили,
чтоб хоронить как раз на третий день...

* * *

Из ельника вышли к закату,
из тьмы на огненный свет.
Огонь был как по заказу.
Здесь птицы... каких только нет...

С опушки в лес возвращались,
поглядывая на закат.
Как будто с чем-то прощались –
оглядывались назад.

Хоть нас дела дожидались,
и дом, и мерцанье лампад,
как будто с жизнью прощались –
оглядывались назад...

* * *

Боже мой! Как быстро пролетела
ласточка над головой моей...
Вся полынь у дома стала белой,
стал чернее вара Енисей...
Боже мой! Как быстро прокричали
мы свои заветные слова...
Снег метет, безлюдно на причале,
кот бездомный замер, как сова.
Боже мой! Как быстро повернулось
розовое солнце на закат.
Если б только этих милых улиц
я не покидал сто лет назад.
Больше не помогут, как бывало,
ни дела, ни с горьким зельем связь...
Боже мой, как быстро просияла...
Боже мой, как быстро пронеслась...

НЕ

И часу не побыть на Огненной Земле.
А просто жить на огненной земле.

Не говорить с Гомером,
вдыхая гром морской.
А толковать с кумиром
психушки городской.

Не плыть по океанам,
а плакать над стаканом...

* * *

Посмотришь средь нашей голодной страны,
поддавшись тоске, как недугу:
на улице старые люди смешны,
что руки целуют друг другу.
За что благодарность? За сладкую снедь?
За доброе слово? И все же
никак поцелуями рук не согреть,
лишь соль – будто пламя – на коже!
А впрочем, какое мне дело до них?
Такие восторги лишь снятся.
Поскольку я правильный был ученик,
всего научился стесняться...
Но тоже мучительно крикнуть мечтал
при людях – на рынке ль, у бани –
что ты мое солнце, алмаз, идеал! –
и в руки уткнуться губами!

* * *

"Блажен, кто посетил сей мир..."

Ф. Тютчев

Они опять, опять в России
во тьме летящих крыш и крыл
минуты мира роковые,
о коих Тютчев говорил!
Чего же льешь в испуге слезы?
Не ты ль мечтал еще вчера
про очистительные грозы,
про марши страшные с утра?
Вернулась эра революций...
Так и смотри теперь, родной,
в огонь, где жил дружок твой лучший
(но он был против, он другой)...
Державу рассекли границы.
На станциях гремит грабеж.
И даже вождь людей боится.
И ты по-новому поешь.
Поешь забытые романсы
про соловья и белый сад...
А лунные лучи, как масло,
на черном сухаре лежат.
Коль все опять во имя воли,
счастливой доли большинства,
терпи и не вопи от боли...
Не жди мгновенно волшебства.

МУЗЫКА

Знала, как повергают в смятенье...
Под сияньем полночных Стожар,
на пластинке – невидимой тенью –
пели скрипки и табор стонал.

Эта музыка плачет, хохочет
среди ночи теперь среди дня,
словно в ухе сидит... словно хочет
возвратить непременно меня...

Помню, в гости попал я случайно.
Ты сама мне никак не мила...
А вот музыка – страшная тайна –
словно вьюга, сквозь душу текла.

И отныне, увидя в проулке
некрасивую шляпку твою,
вспоминаю волшебные звуки
и тебя уже... как бы люблю...

* * *

Сколько в жизни я глупостей делал!
Было время – вождя почитал
И за водкою сладкою бегал,
если вдруг заорал генерал.
Было – и на собраньях лукавил,
извивался ни против, ни за...
Но одно оправданье – не славил,
глядя в эти пустые глаза.
Но одно оправданье – ночами
я записывал правду страны,
разбавляя чернила слезами,
чтоб не видеть им из-за спины...
Но беда – понимаете сами –
хоть и встало над Родиной пламя,
эти строчки почти не видны.

* * *

Днем и ночью это наваждение –
сонное татарское селение,
весла в лодках, зыбкий свет звезды,
ветлы, как медведи у воды.
Я иду кривыми переулками,
где мы пели, притворяясь урками,
где курили, нащипавши, мох –
и, конечно, я по милой сох...

Я уже не вспомню эту милую –
то ли Гулей звали, то ли Милою,
беленькая, в ситце, босиком
поражала правильным лицом...
По оврагам, по краям России
плыли зори сквозь сады ночные,
где нам руки, шеи наугад
обжигал росой яблокопад...

Ничего уж не вернуть вовеки.
На три русла оттолкнулись реки,
и остались сваи на песке...
Постоим же на былой реке.
Здесь вода, должно быть, золотая,
унесет, невидимо сияя,
тех записок наших хоровод,
где одна другую и прочтет.

Мы ж, робея, будем вечер долгий
говорить о Родине с тобой...
Лишь напомнят, воя, в поле волки
нам о жизни сумрачной, другой.
Где-то есть она, совсем иная,
где обманом кормят, душат честь.
Я такой страны еще не знаю,
но она, как мне сказали, есть.

* * *

В холодный день, сырой, лиловый,
на склоне северном, на левом,
запахло лилией медовой,
сказать по-русски – красодневом...
Я перед ней устало рухнул,
дышу, губами шевеля...
Она блестит, как желтый рупор,
и ждет Шаляпина-шмеля.

Запахло лилией бедовой
на склоне сладостном, на левом.
Я не жене сорву суровой,
а незнакомым милым девам.
Жена лишь отругает гневно,
что погубил цветок медвяный...
А романтическая дева
запомнит облик мой туманный.

СТАРЫЕ КНИГИ

И. М. Кузнецову

Когда нету силы, когда нету мочи,
старинную книгу беру и читаю
наивные строки про синие очи,
про синее море и белую стаю.
Про след за кормой – он, понятно, жемчужный...
Про волосы милой – они золотые...
Порою тяжелой, порою недужной
спасают забытые книги России.
Конечно же, с ятями строки лихие
рождают улыбку и легкую горечь...
Но были ж на свете глаза голубые
и звезды, с которыми сладостно спорить?
Да разве ж и нынче порою полночной
влюбленное сердце тоска не сжигает?
И хочется страстью своей невозможной
вернуть мою милую... так не бывает?
Но нынешним слогом письма не напишешь,
сказать не выходит теперешним словом...
И что-то забытое, древнее ищешь
про чайки и звезды в просторе суровом.
Те книги в серебряном аж матерьяле!..
Ведь было же время, подумайте сами,
когда на уроках стихи сочиняли,
когда говорили, как птицы, стихами!
Ты делай свое современное дело,
но верь, выходя на распутья глухие, –
держава поэтов еще не сгорела,
держава мечтателей странных, – Россия!

* * *

В пальтишке старомодном, рыжем
стояла ты в дверях ларька.
И ростом показалась ниже,
и обувь как у мужика.
Безжалостное разрушенье
красы почти что неземной
рождало тяжкое смущенье
во мне, застывшем пред тобой.

И зная, что любил когда-то
я свет твоих татарских глаз,
ты улыбнулась виновато,
что вот, мол, не убереглась.
Я обнял, мешкотно  сутулясь:
– Ну хоть бы изменилась ты!..
И на минуту вдруг вернулась
тень позабытой красоты.

* * *

Мгновение любви и сладостно, и страшно,
как смерть сама, как зев небытия...
Но ты целуй меня, тоскуя страстно,
и я тебя, и я...
Пусть даже не взойдут на этот раз в пустыне,
где были мы, ни древо, ни цветок,
но я, очнувшись, говорю отныне:
– Нас не было? Нас брал, наверно, Бог –
напомнить вновь, какой же мы ценою
должны платить за нашу наготу,
за что, что прикоснусь к тебе с ночной зарею,
возжаждав повторить в столетьях красоту!..

* * *

Пока еще на теплом склоне
не стала верба золотей,
но снег тяжелый на ладони
сверкает горсткою гвоздей.
Ты смотришь жадными глазами,
как из больницы иль тюрьмы, –
роятся птицы над лесами
на тучах розовых темны.
Грядет игра воды и света,
таинственный и страстный бой
на зыбких этажах планеты
всей жизни – женской и мужской...
Так в детстве – возле зерносклада
солдат и девка пьют вино,
а дальше страшно, и не надо б
смотреть, но смотришь все равно...
Слеплю я снежный ком лиловый
и в столб метну – не попаду,
и в светлой полночи бедовой,
в медовой ночи пропаду...

* * *

– Тебе не кажется?
                  – Не кажется.
Послушай...
              – Ты не слышишь ветер?
Деревья стонут, месяц катится,
а край небес зазывно светлел.
– Там город...
              – Нет же, это облако...
– Там фонари...
              – А за лесами
спит милый мой и светит, золотко,
мне посвящаемыми снами...

* * *

Рахманинова слушаю и плачу.
Мой композитор... Так вечерний свет,
пройдя сквозь лес и рухнувшую дачу,
зеленый лист окрасит в красный цвет.

Когда любое сказанное слово
пугает, будто вещее оно,
и потому молчим... душа готова
увидеть и в сырой земле окно!

И небо ходит мраком и звезда'ми,
и катится в оврагах тяжкий гром,
и каждый человек сейчас, как пламя,
и тоже станет музыкой потом...

* * *

А что там, а что там, а что там?
Лес, речка – с глазами вода...
и тлеет  заря по болотам...
иль клюква блестит в холода?

Но – мимо, как в пьяном угаре,
глотая и слезы, и дым,
мы, грузные смертные твари,
в железном корыте летим!

И нам только власть интересна,
да скорость, да книжек тома,
где наши словесные бездны,
вершины слепого ума!

* * *

Мы ничего не знали! Вот слова,
которые шепнули мы в начале,
увидев средь берез в оскале рва
расстрелянных... Мы ничего не знали!

Мы ничего не ведали о том,
что не туда вожди с наганом звали.
И что страдая, хуже всех живем,
чем дальше – хуже... ничего не знали!

Но самых смелых книги, дневники
дошли до нас – мы катимся в обвале...
читайте от строки и до строки!
Мы ничего, мы ничего не знали!

И вот уже на чтенье нету сил,
да и работа ждет... но, сердце жаля,
стоят шкафы и крови, и чернил.
Для внуков пусть! Мы ничего не знали!

Я подсчитал – чтоб это перечесть
лет двести нужно.. про кишенье швали...
про Сталина, про совесть, ум и честь...
Мы ничего, мы ничего не знали!

И не узнаем  никогда теперь,
борясь за хлеб и соль средь лжи  и стали.
Лишь иногда в туман откроешь дверь –
кто постучал?.. Мы ничего не знали.

КРАСНОЯРСКИЙ СОНЕТ

От города тянуло смрадом,
тем ядом химии, теплом,
когда нет места ни дриадам,
ни феям в свете голубом.

Когда к тебе приносят на дом
повестку, в дверь стуча багром:
жить рядом людям, птицам, гадам
от силы год еще... потом

останутся одни заводы
на огненном ветру свободы,
как шарфы распустив дымы...
А мы опять уйдем в пещеру
лепить безрукую Венеру –
насиловать привыкли мы.

* * *

В небе – грозовые облака.
Оглянулся – нету поплавка.

Обернулся – молнии стоят,
как дубы расплющенные в ряд!

Глянул вправо – движется стена
холодна и до небес темна.

Глянул влево – белая навзрыд
вся протока рыбою бурлит.

Оглянулся – стало вдруг светло...
Как пожар, красно' мое село!

* * *

Нашел в чулане детские стихи.
Сел почитать под крылышками ставен...
Тут не любовь кричит, не петухи
поют, а Ленин действует и Сталин.
А коль заря – то красная заря,
и коль цветы, то навсегда багряны,
поскольку тут же рифма "Октября"...
А меж стихами – эти великаны.
Я сам рисую профили вождей:
усы, усы с бородкой, два прищура...
И стыдно мне, хотя в стране моей
и не таких ломала диктатура.
Я не был в ссылке, я не грыз металл
решетки ржавой в темноте подвальной,
я просто обводил и штриховал,
и что всего ужасней – машинально!
Я и сейчас могу, закрыв глаза,
черкнуть их профили одним движеньем.
Да что там я, коль в небесах гроза
выводит те же лица: Сталин, Ленин?!.
О Боже, властною  рукой сотри
черты убийц, верни простое зренье,
чтоб я увидел бледный цвет зари
и скромных трав зеленое цветенье!..

ДВА СЮЖЕТА

1.

Он брел среди парижских улиц,
увидел кошку и позвал:
– Кис-кис!.. – в лицо ему метнулась –
вцепилась – еле оторвал!
И прочь пошел, в слезах ругаясь:
с ума сошла в ночной тоске?..
Иль то была жена родная,
им позабытая в Москве?

2.

Смертельно пьяным возвращался
в квартиру, где когда-то жил,
откуда десять лет как съехал, –
стучался, плакал и звонил.
Его уже в лицо тут знали.
И даже оставляли спать.
Плыл так привычно месяц в раме.
Скрипела за стеной кровать.
Ребенок плакал –и как прежде
вертелась перед ним юла...
Но утром все страшнее было
знать, понимать, что жизнь прошла.

ШКОЛЬНЫЙ УЧИТЕЛЬ

В. П. Астафьеву

Вчера увидел я в газете
под фотоснимком в уголке:
прощаясь, письма пишут дети.
И он стоит. Цветы в руке.
Кумир девчонок, школьный гений,
с глазами дерзкими моржа
от голода и унижений
шагнул с восьмого этажа.

Летел он, верно, две секунды...
ну, может, три... кто скажет нам?
Страшнее пули и цикуты
полет по каменным дворам...
А я-то сочинил когда-то,
что было на земле, пока
сбегала капля узловато
в грозу с зеленого листка.

Писал: пока она летела,
любили люди и дрались,
под маскою белее мела
играл актер чужую жизнь.
Царя свергали. Жгли иконы...
Так я строчил – и мне потом
Москва кивала благосклонно:
ты с каплей просто молодцом..

Но что светящаяся капля
иль прочий красочный предмет,
когда летит как крест иль цапля
живой учитель и поэт?!
Покуда он летел, наверно,
нам не икнулось никому.
Вся жизнь текла обыкновенно.
Но почему? Но почему?..

Покуда он летел, учитель,
все капля смерзлись на листве,
заплакал в небесах Спаситель...
шли презентации в Москве...
Покуда он летел, бедняга,
младенцы мерли в матерях,
и выла, будто волк, дворняга
от дома в четырех шагах...

Покуда падал он звездою
лохматой черной на асфальт,
мы что-то пили тут с тобою
за счастье Родины, за фарт.
А он в окне летел, раскинув,
как ангел, легкие крыла...
И в воплях митингов и гимнов
жизнь нескончаемая шла.

* * *

Было много мелких опасений:
не случилось бы того, сего...
Пронеслась лавина искушений,
вдохновений, пятниц, воскресений...

Не случилось только потрясений –
не было их! Только и всего.

* * *

Мать моя плачет, хоть фильмы – пусты,
нету в них правды, крикливы герои,
в новых шинелях с одною дырою,
в новых фуражках ползут сквозь кусты.

Но все равно задыхается мать,
только увидит дымы и пожары...
Вы, режиссеры! Вы очень бездарны!
Как научились вы пламя снимать!

Это виденье проймет хоть кого!
Льете на рожь керосина-бензина.
Пороха больше. Для дыма – резины.
А что сюжет глуповат – ничего.

Шуток побольше! Три фильма опять
выдали нынче – все в пламени алом,
кровь да гитары... Вразлад со всем залом
плачет и не остановится мать.

* * *

Мне обещали рай с цветами на земле.
Я человек, который верит обещаньям.
Увидев ночью свет не гаснувший в Кремле,
"нет!.." говорил я всем сомненьям и печалям.

Мне обещали и свободу, и жилье,
мне в уши лили столько сладостей на свете,
что укрощал я нетерпение свое
и сам влезал, как патриот, в любые сети.

Но оказалось – обещавшие рассвет
лежат в могиле, стиснув зубы золотые.
А те, кому еще семидесяти нет,
уже рисуют нам видения другие.

Но что же это? Стала Родина нища?
Ушло все золото под землю с прежним кланом?
А где алмазы? Верно, тайная праща
метнула их на запад, пользуясь туманом!

Все стало собственностью партии и тех,
кто вышел из нее по скрытым договорам...
И только я, поднявший в рощице орех,
могу предстать как вор пред хмурым прокурором.

* * *

Кончается безумное столетье.
Горят смола позора и елей.
Что остается? Тучи на рассвете,
и то ли броневик, то ль мавзолей.

Но что кричать о Родине своей
измученной? Сгорели наши клети.
Пора садить деревья на планете,
где Русь была – любой свечи белей.

Горят знамен переходящих тонны.
Валяются графины, мегафоны.
И кажется, за мглистою верстой
стоят, взмахнувши бледными руками,
и смотрят, смотрят мокрыми глазами
на нас Радищев, Пушкин и Толстой...

СОВРЕМЕННАЯ ПЕСНЯ

Горит свеча. – Ты где ходил?
                                            – Я  уходил далёко.
– Ты где летал? Кого любил?
                                            – Да, я летал высоко.
Но нет прекраснее тебя
                                            и ни к чему нам свечка...
– А я тебя ждала, скорбя,
                                            и продала колечко...
– Да как ты смела, как могла?
                                            Иль я тебе не нужен?
– Колечко я в ломбард снесла,
                                            чтоб ждал тебя твой ужин.
Вот пей багряное вино,
                                            ешь розовое мясо.
Вот спать ложись, уже темно,
                                              постель моя не смята...
– А что же ты сама пила?
                                              – Пила вино из речки.
– А как же ты сама жила?
                                              –  Сидела на крылечке.
– Но почему ж я постарел,
                                              а ты не постарела?
– Ты на плохих людей смотрел,
                                              я  на тебя смотрела...

ВОЗВРАЩЕНИЕ ИЗ МОСКВЫ
(воспоминание)

Уезжаю. Когда я вернусь,
ты изменишься, милая, тоже,
как меняется бедная Русь,
простирая свое бездорожье...
Я вернусь – привезу, как всегда,
белый пряник с московской конфетой,
и ты станешь опять молода
из-за праздничной мелочи этой...
Привезу обещаний мешок
от столичных издателей лживых
и усну, сбросив твой башмачок,
словно мертвый, на старых пружинах...
Вновь ты станешь меня теребить:
ах, поэт, ты заложник свободы...
Ты их должен в Москве убедить.
– Выйдет книга – восстанут народы!..

* * *

Сизый туман
утром в окне.
Море воспомнилось мне.
Чайки и – рыба винтами в воде,
мокрый твой плащ  при звезде...

Белый  туман
утром в окне.
Зимы припомнились мне.
К печке прилипли в лесной стороне
письма твои ко мне...

Желтый туман
утром в окне.
Вспомнилось – мы на войне...
В поезде длинном, на ржавой волне
плакала ты во сне...

Красный туман
утром в окне.
Что это нынче в стране?!
Солнце ли всходит? Иль ты по весне
мертвая едешь ко мне?..

ЧЕСТНО

Проходя по вечернему свету,
как сквозь речку, в бору голубом,
мельком вспомнил я девушку эту,
что любил в красном детстве моем...

Но попал в полусумрак лиловый,
в черноту волчьих ягод и пихт –
и забыл эту девочку снова...
Точно так же я буду забыт.

* * *

И заметил человек,
пребывавший век в тревоге,
что просвечивает снег
на изломе у дороги.
В предвечерний теплый час
тает, тает белый наст.

Оседают этажи
звездных стенок, переборок,
гаснут крыши, рубежи,
исчезает белый город...
Человек стоял, смотрел,
как снежок сиял, старел.

И неясно почему
на краю живого наста
вдруг привиделись ему
рухнувшие государства.
Царство инков, древний Рим,
Русь под стягом голубым...

Уж окликнули его:
– Что заметил? Что с тобою?
Он ответил: – Ничего!..
Вновь бежал своей стезею.
Но меж солнца и могил
снег шуршал и говорил.

ПЕСНЯ

Что же мы о воле да о воле
в этой бедной комнатке своей?
Ничего не видно в синем поле.
Ни костров, ни белых лошадей.

Говорят, что можно быть свободным
даже в тесной камере тюрьмы.
Нам же душно, добрым и голодным,
в поле от Москвы до Колымы...

Улетишь на Запад в самолете –
там ли воля вольная царит?
Грусть-тоску утопишь в самогонке –
здесь ли воля птицею парит?

Брат мой вышел в огнеликий космос...
говорит: хоть страшно, да тесно'!
Воля-воля, где твой чистый голос?
Перышко летает, как письмо...

* * *

Возвращаются книги великие –
не сумели и с порохом сжечь.
Снова старцы встают ясноликие,
сохранившие гордую речь.
Снова плавятся статуи медные,
а гранит разбивается всласть.
Выпрямляемся медленно, медленно,
чтоб с большой высоты не упасть.

* * *

Цветы закрывают глаза в предчувствии ночи угрюмой.
Сова открывает глаза в преддверии ночи прекрасной.
У каждого бог на земле – единственный, ласковый, умный.
У каждого бог в небесах – пугающий, грозный, пристрастный.

И жить бы нам, не задевая друг друга плечом иль ножом...
Но мы, моя золотая, но мы очень больно живем.

ОРУЖЕЙНЫЙ МАГАЗИН

Когда ты в магазин заходишь,
что всем охотникам знаком,
ты с ясной дроби глаз не сводишь –
она волнами под стеклом!
Есть черная, крупней гороха,
а есть и вовсе – как пыльца,
но это все летит неплохо
в оленя, в рыбу и птенца.

И мысль ужасная терзает,
что через день, пусть через год,
все это, шерстку опаляя,
в живое, нежное войдет!
Я повторяю: "Неужели
по розовым лесам страны
все это ляжет в чьем-то теле –
дробь, что мешками у стены?!"

Смотрю на яркую новинку –
ружье из трех стволов... И вот
благословляю ту дробинку,
что мимо в воздухе пройдет.
И потолкавшись в груде тесной,
что рвется к пуле и ножу,
я с этой слабою надеждой
из магазина выхожу...

ВСТРЕЧА НА БЕГУ

– Здравствуй! Ты?! –

И я встал перед ней –
незнакомка... смугла  и прекрасна...
В смехе ласковом столько соблазна.
Рядом с нею  и я веселей.
– Я... но вы?..
– Как?! Теперь мы на "вы"?! –

И мелькнули вдруг в памяти дали,
самолет и арба средь травы,
мост и велосипеда педали...
поезд ночью... зеркальные рвы...
Но увы, но увы, но увы,
я встречал ее в жизни едва ли!

– Как?! Не вспомнил?! Каков ловелас!.. –
и я вспомнил – иль мне показалось?.. –
на студенческом вечере раз
это с ней мы чуть соприкасались.
Электричеством платья кусались...
было танго и сумрачный свет...
и дешевый из меди браслет...
и набито битком общежитье...

Вдруг она отступила: – О нет!
Обозналась! Простите, простите!.. –

И, от гнева белея, как мел,
отбежала да издали снова
оглянулась сурово, сурово,
будто я виноват – право  слово –
походить на кого-то посмел!..

СУД

– Ваше последнее слово?.. – скажет устало Судья.
– Господи... мы готовы... это какая статья?!
Можно, я губы подкрашу, волосы чуть причешу?
Выйду на улицу нашу, ветром с лугов подышу?..

– Можно, я водочки выпью, хлебом горячим заем?
Пулей окошечко выбью, где я любил, а затем...

Но про тебя мне известно! Скажешь: – Пустите к нему!

Я обниму, как невеста...  просто его обниму!
В звездном сияющем жите, если в грехах он погряз,
все на меня запишите!.. это мне будет как раз.
Только бы он, несурово вспомнивши наше житье,
вместо последнего слова выкрикнул имя мое...

ЧЕРЕЗ МНОГО ЛЕТ

Самолет, на котором летишь, –
не моя ли стальная ладонь?
И окошко, в котором сидишь,
и полночного неба огонь, –

все открыто, как дьяволу, во мне,
все я вижу и ночью, и днем,
в бесконечной  тревожной стране...
Но вошла ты, прекрасная, в дом –

и экран моих мыслей погас.
Я не знаю, ты с кем и о чем
говоришь в этот сумрачный час,
поводя по привычке плечом...

* * *

Какие райские сады? Какая Ева?!
Здесь дым и тяжкие труды, нехватка хлеба.
Все больше сумрачных людей. Темней ненастье.
Стоим колонной. Все тускней нам снится счастье...

Упала птица с высоты. И воют звери.
Ты Еве даришь не цветы – замок на двери.
И не война, не пушек сто, скажу трезвея,
а вот сделать может что одна идея!

Идея равенства травы – но под подошвой...
А ведь прекрасны были вы. И я хороший...
И жили б в мире звезд, коней, свой свет наладив.
Но зависть к тем, кто поумней, красив, талантлив...

* * *

Всю ночь гроза сверкала зеркалами,
и ливень лил, тяжелый, как чугун.
Казалось, треснула земля под нами –
я слышал раздвигающийся гул.
Казалось, все живое истребится,
казалось, все разумное падет,
и даже в печке красную страницу,
не дочитав, придавит дымоход...

Но вот – ушла дымящаяся прорва,
уволоклась за синие боры.
Я вышел. На мостках стоит корова.
И гуси полетели вдоль горы.
Река мутилась и сияла страстно,
и выпрямлялась смятая трава.
И жизнь вступала быстро, полновластно
в свои неуязвимые права.

ОБИДА

Позади окопы, смерть, скитанья...
Что осталось? Кажется, одно –
шляться по пивнушкам... ведь с годами
красен мир сквозь красное вино.
Ты сидишь, былое вспоминая...
ржавь бинтов, истошный вопль атак...
Истина тогда былая такая:
красен мир, покуда красен флаг!
Но теперь-то все вокруг иное.
Продают на рынке ордена.
Даже знамя, с цифрой, боевое,
пронесли два смуглых пацана.
От обиды страшной зарыдавши,
подбежал и вскинул ты кулак.
Но толпа, вся в золоте и замше,
засмеялась: – Отойди, мудак!..
Вот сидишь и пьешь вино из банки.
Рядом пулеметом – домино...
Будьте прокляты! Забудьтесь, танки!
Красен мир сквозь красное вино!
Но поверь мне, что на белом свете,
старый воин, ты не одинок.
В пестрой куртке ходит у соседей
весь в наколках страшных паренек.
Ты ему однажды буркнул: – Пули
нюхал ты, наверное, в кино?..
Он, штыком изрезанный в Кабуле,
говорит, что тоже пьет вино.
Не вождей, так нас сжигает совесть...
Я не воевал, но все равно
за убитую цензурой повесть
поднимаю красное вино.
Выпьем за мужское наше братство,
сладкий пламень долга, черный дым.
И по порученью государства
мы друг друга поблагодарим.

* * *

Какая б ни была беда,
какой бы день ни грянул черный,
приду – ты за столом всегда
с тетрадочкой своей ученой.
Ты что-то чертишь там пером,
колдуешь, вычисляешь что-то,
мне тихо говоришь потом:
– Пройдет тяжелая забота... –
Ты говоришь: – Вот к чаю мед.
Целуй меня – и все пройдет...

И вот уж стены не темны,
хоть мы не баловались зельем.
Я на тебя со стороны
смотрю с веселым изумленьем
и думаю: – О Боже мой,
откуда в ней, несильной, нежной,
такая вера и покой
средь этой пошлости мятежной?!

За тоненькой твоей спиной –
я как за каменной стеной.

ЭПИТАФИЯ

Поэты трусоваты даже лучшие.
У этого – ревнивая жена.
Так он все годы лишь о революции
писал – как молода, светла она...

* * *

Евгении Кузнецовой

День поплутав, случайно вышли мы
на край лесов. Лежат холмы под ветром.
Библейские освещены холмы,
как бы пожаром, красноватым светом.

И отчего вдруг грозная тоска
скрутила душу?.. ведь прошли столетья?
И что нам стук далекий молотка,
крест с человеком... что нам страсти эти?

Иль подозренье все-таки гнетет,
что это правда?.. кто-то в самом деле
пошел на муки, чтоб спасти народ?
А мы – лишь в созерцанье преуспели.

ДОРОГА ИЗ РАБСТВА

Мне приснилось во сне пробужденье.
Я увидел чужую страну.
Понимал: эти красные тени –
те же флаги, что были в войну...
Я в тоске обливался слезами.
Но сомненье меня обожгло –
я проснулся... Стоял над холмами.
Было море, как пламя, светло.
В небе Пушкина мчались страницы...
ни людей, ни зверей и ни птицы...
Государства друг друга сожгли
и на дно, будто камень, ушли...
Я очнулся от сна в самом деле.
За окном танцевала толпа.
Люди вверх в телескопы глядели.
Вождь висел на веревке столба.
И проснулся я в страхе – и снова
видел: толпы проходят на свет.
Мы пытаемся веровать в слово,
если бога надежнее нет.
Мы пытаемся вспомнить про совесть,
пробуждаясь... ведь были рабы!
И о дерзкой свободе условясь,
рвемся, молимся в путах судьбы.
Нам очнуться б иными, другими!
Изменяем и знамя, и герб,
и страны возвращенное имя
произносим, целуем, как хлеб!
И бредем всей страной, оступаясь,
в мире грозном без прежних прикрас,
каждый час, каждый миг просыпаясь,
как нам кажется, – в истинный раз.

* * *

Перо потяжелее якоря.
Спать не могу. Как службу мне нести?..
Я в зоне пострашнее лагеря –
я в зоне ненависти.
За то, что годы звал к свободе,
она же оказалась нищей.
За то, что веры нет в народе,
и нож измазан красной вишней...
За то, что нужно годы, годы
теперь работать, привыкая
к пугающей земле свободы –
она другая!
А то, что жизнь пойдет достойнее,
здоровья, счастья в ней прибудет...
хрипят с утра друзья застольные:
когда?.. когда?.. когда все будет?..

* * *

И все-таки свобода,
какая-никакая,
дороже для народа,
чем водка дармовая.

Но водка дармовая,
да сабля удалая
роднее для народа,
чем нищая свобода.

ТУНДРА

Дрожа, скользит железное корыто
в ночной воде, над вечной мерзлотой...
Хоть мы с тобою живы, не убиты,
здесь почему-то страшно нам с тобой.
Днем видели кренящиеся пихты,
а ночью зреет негасимый свет...
Хоть мы с тобою точно не убиты,
но и в объятиях покоя нет.
Здесь лагеря как в землю провалились.
Здесь нынче  тундра, да мошка, да гнус...
"Я не вернусь сюда!.." – душа томилась,
и каждый раз я знал, что я вернусь.
Наверно, оттого, что пламень красный
позвал отца наивного в ЧК,
где вел борьбу он с контрою опасной
на уровне соседа-мужичка.
Жег самолично церкви и мечети,
ходил в лаптях, но со звездой во лбу,
рожь отнимая... богатеев этих,
он свято верил, надобно к столбу!
А то,что Пушкин из дворян, – случайность!
Тукай богатым был, зато страдал!
Отныне победила чрезвычайность –
и на зубах, и в голосе металл...
Так будьте прокляты, обманы века:
и лысый демон, тот полуеврей,
что до сих пор в стекле (вторая Мекка –
его, как краб на горле, мавзолей!),
и восхищенная шпана с вокзалов,
бездельники, надевшие очки,
насильники в наганах и кинжалах,
усами призакрывшие клыки!
Вы обольстили пьянкой, обманули
Россию, запугали до кишок,
хоть вас потом самих сразили пули,
и вы ушли в цемент или в мешок...
Но жаль доверчивых крестьян России,
неграмотных зевластых работяг!
Теперь, когда виски уже седые
у внуков – светит Китежем ГУЛАГ.
Не знаю, что отец пред смертью думал,
бутылку водки пряча от врача,
но мне как будто демон в душу дунул,
и нечисть обступила, хохоча.
Мол, ты-то что тоскуешь? Дело в прошлом,
а сын не отвечает за отца...
Но я ответить как-то все же должен,
не знаю, как, – ответить до конца.
Молиться за невинно убиенных,
за тех ли, кто не ведал, что творил,
при свете золотом небес надменных
на Севере, где не хранят могил?..

ДУДИНКА

В  шевельнувшихся  льдинах зеленых
заскрипели –  стоят корабли.
Снег лиловый на северных склонах
все не тает, мерцает вдали.
Но уже продаются  мимозы.
Пахнут медом  на солнце венцы.
Вызывают счастливые  слезы
негры неба родного  – скворцы.
Хлопотливое светлое время!
Надо ладить свой дом на шесте.
Мусульманин, русак, два еврея
говорят на углу о Христе.
За стеклом ставят новые цены.
Ничего, проживем как-нибудь...
У ребенка глаза Авиценны –
вдоль ручья он пускается в путь.
И пытаясь немыслимым взглядом –
тоже  ярким – увидеть страну,
ты бредешь, задохнувшийся, рядом...
И весну только видишь, весну.
Повторяются снова надежды.
И трепещет душа, как в бою.
Вновь полегче наденем одежды
на железную кожу свою...

* * *

Николаю Беляеву

... с восторгом вспоминаю – над зеркальным
пространством Волги – сросшиеся грозы,
что проносились в юности моей
с неистовством почти что театральным,
а пароход бумаги был белей –
казалось, вспыхнет... как мы хохотали
от страха и восторга! Нам вино
на палубе наклонной продавали,
и пирожки в листочках местной прозы,
и улыбались девушки в окно,
вмиг опуская жалюзи – и там,
в каюте, молния цвела – как веер...
И мокрый, плотный бил нам в лица ветер,
смеркалось – мы скакали по горам
прозрачным, юные... еще на днях
писавшие на Кубу – за свободу
там встать готовы... нашему ж народу
она давно дана – так нам казалось...
и все нам было просто и верняк!
И где мы все теперь, чрез тридцать лет?
И где свобода Кубы? Где Отчизна
большая наша? Тризна коммунизма...
На водах серых сумеречный свет...
Не дождалась расцвета своего
в который раз наивная Россия.
Всё заново... и все бы ничего,
работать можно... только мы – другие,
и нас уже не тронет колдовство
высоких слов... а многие уснули –
кто под звездой лежит, кто под крестом –
а что мне без друзей весенний гром
и золотых шмелей слепые пули?..
Как говорит цыганка, прячась в шаль:
не жизни жаль – красивой карты жаль...

ИСПОВЕДЬ ПОЭТА

И очнулся я в дыму
вдруг распавшейся державы,
равнодушный ко всему,
кроме выпивки и славы.
И услышал я – слова,
мною сказанные хлестко,
будто нож из рукава
вылетают у подростка.
И увидел я – слова,
гневно брошенные мною,
раскололи, как трава,
камень вечный под тобою...
Родина моя, прости!
Пепел голубем в горсти.
И не красная вода
в наших реках льется грозно.
Я не думал никогда,
что настолько жизнь серьезна.
О, зачем же ты стихам
дерзким верила все леты?
Ладно б Лермонтову – нам!
Мы ж – бездарные поэты...

* * *

Сидела нищенка у магазина,
науськивая шепотом собачку
на тех, кто шел с авоськой иль корзиной,
косясь и не решаясь на подачку, –
у всех с деньгами трудно... и болонка,
или неведомой породы шавка,
хрипя бросалась злобно на ребенка,
на старика у летнего прилавка.
А попрошайка красная, хмельная,
курила, выдвинув для денег банку,
и видя, что я тоже не внимаю,
послала вслед мне бедную собаку...
И где б я ни был – кажется, за мною
бежит который день та тварь земная,
трясется вся и лает со слезою,
иной любви и верности не зная.

ШЕСТИДЕСЯТНИКИ

Булату Окуджаве

Носом кровь идет с утра.
                                      В голове туман.
Много слушал я вчера
                                      красных слов... Обман.
Но обманываться нам
                                      нравилось всегда?
Кулаки прижав к ушам,
                                      плачьте, господа.
В третий или в пятый раз
                                      снова ложь жевать?..
Но – не переделать нас.
                                      Будем доживать.
Вечно верим в идеал
                                      и в какой-то свет.
Впрочем, круг наш нынче мал...
                                        нас почти и нет...
Не мешаем никому.
                                        Пьем и слезы льем.
И на нас идет сквозь тьму,
                                        как пропеллер, лом.

* * *

Ребенок отвечает на улыбку,
и только на улыбку – в этом тайна.
Ты покажи хоть золотую рыбку,
хоть рубль серебряный – и не случайно
смотреть он будет как  сквозь чистый воздух...
но склонятся с улыбкою привета –
ребенок засмеется... Это свойство
до смерти остается у поэта.

СНЕЖНАЯ БАБА

Из весеннего снега парного
бабу снежную дети скатали,
землю всю оголили вокруг...
Ночь настала – и бледно-лилово
освещая окрестные дали,
ты явилась, нелепый мой друг.

Ты кормила голодного телом,
ты поила меня поцелуем,
ты исчезла,  мерцая светло...
Жизнь идет... и порой между делом
мы о чем-то тоскуем, тоскуем...
Что же было? И к звездам взошло?

* * *

Ты прости мне былые грехи
(водку, слезы, сердечную смуту),
что, покуда читала мои стихи,
постарела еще на минуту...

* * *

Столько лет проникаем друг в друга –
Бог нам в помощь, слова и глаза...
Но порою так страшно, так трудно –
ты чужая – смотрю. Как гроза.
И  понять не могу: что же это
между нами угрюмо встает?
Но опять  как созданье из света
ты вошла. Рядом, милая, – вот.
Иль разгадка проста, как природа:
миллионами лет были врозь,
и грозит нам разлука... и твердо
кто-то нам говорит: он – не гость.

* * *

Отпечатался в памяти крест золотой
под окном от весеннего солнца.
И запомнился волос ее завитой,
яркий-яркий, когда у оконца.

И прозрачные алые пальцы ее,
если их протянуть против света...

И угрюмое, страшное счастье мое,
если все же поверю я в это!

* * *

Темнеют небеса к полуночи... с востока
все позже выбегает алый шар.
Но все еще шуршит пред лодкою осока,
и птицы с овцами толкутся у истока,
и даже в погребах томит полдневный жар.
Я слышал – за рекой в лесах гудит пожар,
стоит багровыми знаменами высоко...
Ужасный год! Ничто не кончится до срока.
Не скоро снег, небес прохладный дар.
Лежит старик... сказали, что удар...
Поникли дерева. И на цветах нет сока –
шмель воет жалобно – куда тебе комар...
Чернеют небеса к полуночи... с востока
все позже выбегает желтый шар.

Продолжение книги