6. НА ПЕРЕВАЛЕ ВЕКОВ

* * *

В этот вечер за нашу счастливую встречу
мы содвинем стаканы с веселым вином.
Нету денег – сойду за вином в нашу речку,
где за желтой луною гоняется сом.

Если ж речка ушла, берега поменяла,
я колодец найду в нашем красном бору.
Если ж там только ружья и мусор металла,
ты простишь, да и я без вина не умру...

Твои губы мне браги цыганской пьянее.
Твои очи темнее, чем ведьмы окно.
Твои волосы – нежные рыжие змеи...
Мы содвинем ромашки – к чему нам вино!

Хвойных лап нанесем и сиянья полыни.
Всех прохожих сюда к огоньку зазовем.
Города соберем, что воют поныне...
Вся Россия вместится в наш дом...

НА ОГОРОДЕ

Под горячим стеклом из земли
два зелененьких уха взошли.
Ты стекло отняла, отразившись
в том листе, и себе поразившись!
Ты такою себя не видала...
Ах, для радости надо так мало!
Да и пес твой воззрился в стекло –
две богини здесь реют светло...

* * *

Над бечевкой, над тенью, над синей рубашкой,
над веселыми козами новой России,
исчезает и вновь появляется бабочка,
развернувшая крылья свои золотые.
А со свету войдя в дом угрюмый и каменный,
я не сразу увижу – засветится еле
эта женщина милая с грудкою пламенной,
что раскинула руки на темной постели...

ОПУШКА

А небо розовое блещет,
и дышат по логам цветы,
и дева юная трепещет
здесь, у границы темноты.
Но не ножа она боится,
не рыси бешеной с небес –
а что свидание состоится...
и все равно ступает в лес.
Она и видит и не видит,
она идет изо всех сил...
Вечерний свет ее навылет,
как будто стеклышко, пронзил...

* * *

Оттого что ты палец порезал
иль червонец в толпе обронил,
не кричи, что уже бесполезно
нашу жизнь поднимать из руин.

Не ворчи, что в угрюмой России
зря поэт восхитился  весной.
Но звенят же плащи золотые
на закате под кровлей любой!

Но ведь алые есть же сугробы
и красавицы, что без румян,
вызывают, зазнобы, ознобы
и таинственный в небе туман...

Позабудь про тоску, перепалки.
А войди очарованным в май.
Тень свою от огня зажигалки
на вселенную зря не бросай!

ПОСЛЕ БОЛЕЗНИ

Хворь отошла, и мальчик встал, несмелый...
Тепло и тихо. За ночь намело.
За каждым холмиком сияет белый
снежок, как бабушкино помело.
Или как будто светит свет из дзота...
Достав лыжонки, мазью их натер,
занозу вынул – трудная работа...
Но тут пришел чинить плиту монтер.
Потом вбежала толстая соседка –
к ней залетел в квартиру воробей.
Погнали, а в другом окошке сетка,
и вот он, маленький... "Воды попей".
Потом пришел с тетрадкою товарищ,
про девочек рассказ он сочинил.
Смеялись до упаду и братались,
клялись быть холостыми до могил...
А тут метель под вечер засвистела,
и лыжи на балкон пришлось убрать.
Потом упала, кажется, антенна –
Кремль на экране сломлен, как кровать.
Потом читал опять про Робинзона
до следа человеческой ноги...
и вместе с Робинзоном потрясенно
не спал, а в окнах – буря и ни зги.
А утром встал – все замело на свете!
Нет елок никаких и гаражей.
И тихо так, что слышно – плачут дети,
которые поменьше и глупей...

* * *

Мне приснилась юная женщина, или даже девочка,
я беру ее тонкие руки, кладу на бумагу
и обвожу карандашиком
пальчик за пальчиком –
и теперь два солнца со смешными лучами
в небе горят надо мной...
Мне приснилась старая женщина, или  даже старушка,
она складывает руки мои на моей груди
и зажигает свечку...
но два солнца со смешными толстыми лучами
ярче горят в небесах!

С ЯРМАРКИ

Как говорится, еду с ярмарки.
                          Уже давно за пятьдесят...
Не для меня литые яблоки
                          в садах за ситцами горят.
Не для меня играет музыка
                          и льется жаркое вино...
А для меня – дорожка узкая,
                          и вся чужая, как в кино.
От Красноярска до Елабуги
                          стоят пожары иль закат?...
Я, впрочем, был на доброй ярмарке,
                          но что там делать без деньжат?
Я шел сквозь ленточки шелко'вые,
                            вдыхал дым шампуров и гам,
ел хлеб и пил пивко дешевое,
                            кивал хорошим лошадям.
Еще сорвал детишкам сладости –
                            в забавных играх – со столба...
А впрочем и за эти радости
                            благодарю тебя, судьба!
А что не лез я в рукопашную
                            во имя славы и седла...
Я слышал – эта жажда страшная
                            не одного с ума свела.
И что не воровал я золото
                            да и полмира не скупил –
я слышал, этот черт исколотый
                            не одного навек сгубил.
Зато могу глазами честными
                            смотреть в глаза вам по пути,
да и стихами неизвестными
                            тост за жену произнести!

* * *

В. П.

Сидишь в ночи, в сердцах сломав перо.
Ты с истиною не играешь в жмурки.
Ты видел человеческую кровь
не только в поликлиниках, в мензурке...
Ты видел все, что может повидать
солдат, пройдя и Русь, и пол-Европы...
Лишь на витринах ты узрел кровать.
А для тебя постель была – окопы...
Пожары ночью мрели до небес,
а вы об угольках в печи мечтали.
Вам вместе со взрывчаткой через лес
везли пудами тусклые медали.
За неименьем медных пятаков
глаза бы ими закрывать погибшим...
Хотя сегодня этих медяков
дороже нет по нашим пепелищам.
Их не отменит золотой чекан,
с цепочками серебряная плошка...
Свою судьбу ты вновь перечитал –
годится. И перо летит в окошко!

СТРАНА ВИНОВАТЫХ

– Во всем виноваты евреи, –
вопит неудачник поэт.
Друг друга как змеи пригрели –
свободного столика нет.
– Во всем дураки виноваты, –
рыдает политик былой,
толпой обойденный когда-то
и брошенный даже женой.
– Во всем демократы виновны!
– А уж коммунистов – в тираж!
–  Повеситься должен верховный!
– И местные власти – туда ж!

Повинны соседи, плакаты,
и голуби, и облака...
Весь мир вокруг нас виноватый!
Вот так и бредем сквозь века.
Шагаем угрюмой толпою,
оскалясь, рыча и сопя...
– Проснись, милый друг. Что с тобою?
– Я так ненавижу себя.
Боялся всю жизнь негодяев,
мордастых, как псы в орденах.
И даже порою возлаяв
стоял среди них в сапогах.
И даже послушно порою
лизал золотое крыльцо...
И что-то случилось с душою –
И стало немилым лицо...

Мне лучше с любою синицей
иль кошкой теперь говорить,
в полыни валяться росистой,
в тумане неведомом жить...

* * *

Любви, надежды, тихой славы
Недолго нежил нас обман...

А. Пушкин

Расплавили колокола,
сожгли таинственные книги.
Надежда первой умерла
под те воинственные крики.
Любовь... она была – как жизнь,
возможная и под водою!
И только славы мы с тобою
для родины не дождались.

СОНЕТ

Памяти В.О.

Отец латыш, а мать еврейка,
а в паспорте сверкает "рус".
Вполне враждебная семейка –
из Риги гонят в б. Союз.
Стоит вагон, рассыпан груз.
Детишкам спать одна скамейка.
Как дальше жить,  уразумей-ка.
Я этих детских глаз боюсь.
Но ты видавший и не это,
сын истребленного поэта
в тридцать седьмом, ты пьешь пивко,
сверкаешь бедною бутылкой
и со старательной улыбкой
ты смотришь как бы далеко.

СТАРИННЫЕ ПЕСНИ

"Как на свете мне жить, одинокому..."

В этом старом бараке над речкой
собралось нас невидимо лиц.
Где-то лодка со старою свечкой
все чихает и катится вниз.

Скудным ужином мы поделились,
крепким куревом всех обнесли.
И с гармошкой германскою вылез,
мужичок, как барсук из земли.

Могут нож и топор раскровянить,
но никак не достать им души.
Только песня ее раскрывает,
обязательно – в русской глуши.

Только песня об горе-несчастье
всех равняет, как смерть или бред.
Только песне дано достучаться
в душу, даже когда ее нет.

Эта песня опять про бродягу,
словно Русь – кочевая страна.
Про казенную нашу бумагу,
про беднягу, что плачет спьяна.

Про пожары за старым кордоном...
Все уснули, скуля и ворча.
Но все шастают в дыме зеленом
тени Разина и Пугача...

Новый день вдруг наступит сурово.
Взвоют пилы, как волки в грозу.
Распоемся ль когда-нибудь снова?.
Мат во рту и жестокость в глазу.

Шевельнулась с плотами моторка.
Но мелодия – ах, погоди! –
как забытая милой иголка
где-то в маечке, возле груди...

* * *

Гале

Весенеет – синий свет
нарастает с каждый днем.
И в снегу синеет след,
и стал синим черный дом.
Бродят синие коты
и невидимые псы.
И из синей темноты
звонко тикают часы.
Что же будет вот сейчас?
Ярче небо, ярче снег.
Что же будет через час?
Стал невидим человек.
Исчезает город весь.
Это что за континент?
Я не помню, где что есть.
Ночью тоже ночи нет.
В небесах гуляет свет,
в трубы ангелов трубя.
Так похоже все на смерть,
если б не было тебя...

* * *

Горе мне, горе мне!.. – мать причитала...
Счастье мне, счастье!.. – не скажет никто.
Счастья всегда –  и за что-то – и мало.
Горя же – много. Всегда ни за что.

ГРОЗА

Гроза идет – живая мгла
полями движется, лесами,
как будто горы подняла,
переставляет их местами.
Огнем играет, как дитя
без великанского надзора.
До неба свитками скрутя,
на нас обрушила озера.
Стою, как прежде, мальчуган,
смеюсь от радости и страха.
И ветром всех волшебных стран
вздувается моя рубаха!

* * *

Я устал от вашей красоты.
Устают же всматриваться в пламя,
ниточки завязывать губами
и считать капустные листы.
Говорить особым языком,
чтоб не показаться примитивным
под слоеным небом реактивным...
Я молчу. Я думаю о чем?

Вы жестокосердны. Между тем,
любите собачек, кошек, птичек.
Рядом я без собственных привычек
вам еще сто лет не надоел.
Я для вас, как глина или как
хлебный мякиш. Мните, розовея.
В ваших нежных пальцах затвердею.
Усмехнетесь, выбросив: – Чудак!..

* * *

Благодарю за то, что не убили.
За то, что оболгали, говорю,
за то, что в душу лезли – руки в мыле –
и не нашли ее, благодарю!

Я душу поменял – я в той синице,
что с желтой ветки смотрит на зарю,
я в ручейке, что в океан стремится,
и в рыбке золотой, благодарю...

Я в той соломке, что сверкает в поле,
и в звездочке – я вместе с ней в раю.
Вот почему не чувствую я боли,
а радость чувствую! Благодарю!

* * *

Мороз такой, что роща вся седая.
Присел щенок пописать – и примерз,
визжит... Ножом я шерстку отсекаю –
и прочь бежит щенок... Мороз, мороз.

И сладко знать, что где-то близко печка,
и красный свет полкомнаты покрыл.
Скорее до калитки, до крылечка!
В такой мороз я тоже шестикрыл!

В такой мороз и ты меня, как ангел,
встречаешь – дальше вместе полетим...
Читаем Пушкина. Давно не плакал.
Слезой примерзну к крылышкам твоим.

СТАРЫЙ ВАЛЬС

"Сча-астье мое!.." – эта песенка снова звенит.
Возвращаются  нежность и свет позабытых мелодий.
Патефон и гармонь, как седые Кирилл и Мефодий,
снова учат нас жить в парке Горького – там он сидит,

буревестник усатый, на каменной серой скамье...
Рядом люди танцуют, пожилые, с живыми цветами.
А глаза их закрыты. Им видится красное пламя
над Россией, которая вот уже вечность во тьме...

Ах, дождемся ли счастья – да Господи, не для себя!
Уж хотя бы для внуков... иль даже для правнуков малых...
Это что там – слоны? иль кричат поезда на вокзалах?
Это дети шагают? иль войско подходит, трубя?

Мы откроем глаза и в упор наше время увидим.
Буревестник же пусть свои жаркие очи сомкнет.
Это "счастье мое!.." – как-нибудь не во зле, не в обиде
вальс последний пройти... Весь в салютах блестит небосвод.

Жизнь прекрасна! Поклонимся каждой зеленой былинке.
Стрекозе. Муравью. Милой речке с прозрачной водой...
До сих пор на земле мы, любимая, жить не привыкли –
вот уж завтра начнем
                              мы с тобой, мы с тобой, мы с тобой...

МОЛЬБА

Отпусти меня, страшилище ночное,
засоси обратно щупальца свои,
отведи свое дыхание сырое –
от него, смотри, мертвы и воробьи,
зеркала чернеют, кланяются свечи,
двери ржавчиной взялись – не отпереть!
Отпусти, хотя на вид ты – человече,
но внутри тебя дымящаяся смерть...
Ты походкой ходишь мягкою и легкой,
голос ласковей струящихся шелков...
Но топор и нож с суровою веревкой
ждут на улице твоих негромких слов.
Любишь ты с людьми по-братски обниматься,
но не вишенка алеет на губе.
Ночь, безглазая и сумрачная масса,
лезет в окна, чтобы ближе быть к тебе...
Я не верю в черта, в дьявола от века,
но бывает что-то – каждый ведь раним...
Только нет страшней плохого человека,
если долго он казался вам родным...

В СТАРОМ ПАРКЕ

Мраморной деве с веслом юноша тот надоел –
мало того, что из гипса, смертный – дует в свой горн,
спать не дает... а еще – на звук призывный его
цезаря привезли – чугунного, с усом одним.

ЗНОЙ

С гороховых жарких полей
отец приезжал запыленный.
Брал ковш, выходил из сеней,
водой обливался зеленой.
И в погреб поесть уходил,
хотел хоть немного озябнуть.
Потом в огороде курил,
среди нерожающих яблонь.
И красный затылок его
нам всем говорил, что не в духе...
А более я ничего
не помню про время разрухи.
Конечно, и козий удой
запомнил, и сладость моркови...
Но жил так в округе любой.
Отец не любил суесловье.
С зарей поднимал меня он,
ругая ленивым троцкистом,
пугать над полями ворон
стихами, и палкой, и свистом.
Гороха и мне привелось
стране сэкономить стаканы,
хотя я себе и для коз
тайком его прятал в карманы...
Зной серый висел, как зола.
И к вечеру, как на пожаре,
кровь сладкая носом текла,
и черные руки дрожали...
Отец был доволен сынком,
но будучи в жизни суровым,
не то что обнять – нипочем
не вспомнит и ласковым словом.
А впрочем и жизнь-то сама
была невтерпеж, в ожиданье...
И только порою зима
дарила душе озябанье.

ПИСЬМО В США
Почти не шутка

Доктору ф.-м. наук Г. Заславскому

Ты в Америке, профессор,
                          математику творишь.
Ты теперь, считай, агрессор –
                          вишь как армия –то, вишь –
то в пустыне под Ираком,
                          то у сербов на холмах...
Мериканцам-забиякам
                          этот нравится размах.
Ну  а ты поскольку нынче
                            стал законный гражданин,
за всю кровушку, не иначе,
                            отвечаешь до седин.
Ты отныне, право слово,
                            давишь долларом меня.
И тебя вполне сурово
                            вспоминать бы должен я.
Но ведь были мы друзьями...
                            ты душою добр и чист...
Выпивали под свечами.
                            Фотографировались: чииз.
Но Россию Штаты душат.
                            Значит, там и ты при чем!
Жора, возвращался б лучше.
                            Посидели б за вином.
Вместе б мучились и снова
                              поносили эту власть.
Снова от ночного слова
                              власть другая б родилась.
И глядишь – мы все богаты,
                              на зиму хватило б дров.
И вдали рыдали б Штаты,
                              без теорий и стихов!.

ТРОЕ

А помнишь, мы клятвы давали
в каком-то вонючем подвале?
Фонариком  тускло светили,
три гильзы зажав как святыни,
поднявши багряные флаги
из мятой газетной бумаги...

О чем были клятвы ночные?
О счастье ли вечном России,
о том ли, что храбрыми будем
и славу Отчизне добудем,
сгорев, словно свечи растаяв, –
как Пушкин и как Чаадаев!
Нам снились тачанки и танки...
Любили нас Галки и Таньки.

Сегодня же бродим седые
по нищей  угрюмой России.
И нынче смешна, будто кряква,
любая высокая клятва.
Кому это клясться? А в шею
не хочется вам, фарисеи?!
Про честность вопя не вчера ли,
не все золотишко собрали?

Сойду я в подвал по привычке,
со мною – советские спички.
А нынче здесь вовсе не хуже:
валяется даже оружье,
шипят бегемотами трубы,
и спят на них бомжи, как трупы...

Но что это? Входят подростки?
Мерцают у них папироски...
Иль это фонарики тлеют?
О чем они там говорят?
А вдруг они всё разумеют,
высокие клятвы творят?
И слышится мне: – Только кровью...
И кто-то в ответ: – Лишь слезой...
И кто-то всех громче: – Любовью
мы выбор докажем им свой!

И слышу я, как запаленно
они разбежались во мглу.
И вижу я – словно иконы,
там книги мерцают в углу.
Шагнул я со спичкой поближе –
здесь Лермонтов, Пушкин и Блок...
Сказал я себе: так смотри же!
Ты, кажется, не одинок!

* * *

Как пламя, обнимает душу ложь.
Смеются переимчивые особи.
Живя среди людей, порой живешь
как одинокий Робинзон на острове.
Однажды на песке увидев след,
и помня, что он твой, но тем не менее –
стоишь в смешном и страшном потрясении:
о, кто ты друг? Скажи, не людоед?

ОБОРВАННЫЕ СТРОКИ
Почти шутка

Лист пятипалый, очень скоро,
как странный танец Петипа,
кленовый лист проскачет в город,
лист пятипа...

И вскрики чаек в день жестокий,
где лист багряней кумача,
запомнятся как Петр Чайковский,
как скрипка Ча...

ОРКЕСТР

Евгению Колобову

Как ветер гонит в озими зеленой
широкую лиловую волну,
как молния пронзает свод студеный
(а отблеск в речке мечется по дну),
как откликается на свист синица,
на крик отчаянья – в чащобе волк,
а в книге открывается страница
сама – над ней ты плакал, спать не мог...
как псы лежат послушно у порога,
как над кладбищем вдруг качнется крест,
как все живое слушается бога –
так слушался тебя чужой оркестр!
Еще вчера игравший тускло вальсы,
на хлеб чтоб заработать и вино,
сегодня он не то чтобы старался –
с тобой был наравне и заодно!
Твои худые руки трепетали
над бедною провинцией моей.
С усилием из тины вынимали
на божий свет огонь, живых людей!
И каждое движенье – пальцем, бровью,
ловилось, принималось на лету
с великой исстрадавшейся любовью,
когда нет страха глянуть за черту,
когда немеет, как от страшной вести,
душа, и скрипки воют, как леса,
и если ты шепнешь: умремте вместе –
как ангелы, все выйдут в небеса!
А ветер гонит в озими зеленой
широкую лиловую волну,
а молния пронзает свод студеный
(и отблеск в речке мечется по дну)...
и псы лежат послушно у порога,
и над кладбищем вдруг качнется крест...
Так все живое слушается бога.
Так слушался тебя чужой оркестр!
Они тебя отныне не забудут.
И выбор здесь для них теперь суров:
погибнут в нищете или – пребудут
высокою семьею мастеров!

* * *

Ребенок за компьютером играет,
он путь в пещерах страшных выбирает,
спешит вперед – и это не про нас –
имеет девять жизней про запас!
Его убьет когтистая горилла,
а он смеется:  вот уж уморила,
и надевает весело сопя
он голову другую на себя.
И вновь идет в великие сраженья...
А если снова будет пораженья,
есть у него и третья голова...
Ах, мне бы! Но напрасные слова.
И лишь порой во сне скуля, горюя
я успеваю выдумать вторую
с тобою нашу жизнь – она легка,
сладка, как на рассвете облака!..

* * *

Коран, гл.9, Покаяние

Богобоязненному Бог
дарует дерзость быть собою.
Но – лишь святой идти стезею
и помнить лишь Его порог.

При звездах подвиги свершать,
свет изумлять умом и силой,
но кровь людскую и чернила
во славу Бога не мешать.

Зло сотворенное нельзя
оправдывать Его ученьем.
И докучать Ему же мщеньем –
коль в сердце возлегла змея.

Без покаяния живешь –
тебе подарит Бог бессмертье,
чтоб вечно мучился...
                                    никто ж
грехи нам не отпустит эти!

ЧИТАЯ ВЕТХИЙ ЗАВЕТ

Александру Кушнеру

"Кто не с нами, тот против нас!"
Но ведь облако это – не с нами,
и река, что сияет слоями, –
в час вечерний насквозь зажглась.
И угрюмая роща вдали,
волки в ней и замолкшие птицы,
и с живыми стихами страницы –
волю все, наконец, обрели.
А кто с нами, те – против нас:
эти лживые фарисеи,
их придуманные музеи,
фотографии в профиль и фас...

* * *

В снегу тропа глубокая была –
со стороны смотреть: ползет безногий.
А коль оступишься с такой дороги –
падешь по шею. Ночью занесла
метель тропу –  и чтоб ее найти
бредем теперь мы поперек пути...

ПРЕДОСТЕРЕЖЕНИЕ

Повторяем часто: – Все там будем...
Но внезапно, как пожар в овсе,
Валентин Григорьевич Распутин
говорит, что будем там не все.

– Как же так?! – воскликнешь, обмирая. –
В жизни был ты прав иль виноват,
ежели не примут кущи рая,
то уж, верно, примет темный ад?

Все пути-дороги позабудем... –
Но опять, как пламя в колесе,
Валентин Григорьевич Распутин
говорит, что будем там не все.

Самодержца ли в крови и в гриме,
иль певца, что сеет зло и ложь,
но земля кого-то и не примет –
камнем станет, бомбой не возьмешь!..

ЧАСЫ

Часы висят над мастером часов –
и все показывают разное время,
как будто на выбор себя предлагают –
какой час кто любит.

В ОЖИДАНИИ ПАРОМА

"Время ближе к старости склоняется..."

Вильям Озолин

Вильям, ты накаркал, как будто ворона
иль черная чайка в приморском лесу...
Нам вот уж за тридцать. Глядим угнетенно
на лживое солнце, чужую красу.
Другие благие бегут молодые,
бренчат на гитаре средь мелких забот...
А мы – о пожарах и бедах России.
И этак весь день, и вот так круглый год.
Слова "справедливость", "доверье", "свобода"
не сходят у нас, как табак, с языка.
Копались бы лучше среди огорода.
Ловили бы лучше в реке окунька.
Да кто мы такие?! Пииты, поэты,
и спросят не нас (хоть и выхватят нас!).
Кончаем бесплодные наши секреты,
бездомные споры, тяжелый рассказ!
Пусть снова приснится, что да, мы пророки,
и наши слова не угаснут зазря...
В потемках народ наш плывет на пароме,
покосами пахнет и тлеет заря.
Лиц не разгляжу – только светят цигарки,
и говор в ночи над рекою плывет,
и голосом звонким бедовой татарки
овца от села нам навстречу поет.
Кончай тары-бары! Мы тоже татары,
бессмысленно жизнь не погубим свою...
Возьми ты фанерную эту гитару,
остатком души я тебе подпою.
Все славно на свете – и водка, и цены...
все сладко на свете – и ложь, и покой...
Как бабочка, наша тревога мгновенна –
лишь вымажет лбы нам пыльцой золотой!
Ах, если б не гордость, ах, если б не споры,
мы были богаты б и ликом смуглы...
Снежинки висят на висках, будто шпоры...
И люди, смеясь, наплывают из мглы...

ЛЕС РОЗОВЫЙ
(из "Поэмы соединений")

Куда же мы летели
на полке без постели,
в прокуренном вагоне
под говорок гармони?..
Вперед, ладонь отбросив
в окошко, осиянно
ловя в полете воздух
тяжелый, как сметана!

Куда же мы скакали
на бешеном металле,
на кузовах в соломе,
на сломанном пароме?..
Нас ждало счастье всюду –
палаткой и бараком.
Был котелок посудой
и Маяковский – братом!

А встречный лес был розов –
он цвел, не знал морозов!
Цвели сады с лугами,
и небо с облаками...
И сами мы – в ромашках,
веснушках и кудряшках,
кружили, словно вьюга,
вопя стихи друг друга!

Куда же мы летели
на крыльях сквозь метели,
в теплушках на соломе,
на сломанном пароме?..
Мы – граждане планеты,
геологи, поэты,
на целине трудяги,
в чужом раю варяги!

Нас не ждала прописка...
домашняя редиска...
а ждали гром и дым
над краем неродным!
Повернутые реки...
то ль пули, то ль орехи...
В упрямстве юных дней –
цветенье без корней!..

ГРУСТНАЯ ПЕСЕНКА

Для чего мне одной этот стол?
Хоть бы кто сюда голодный зашел.
Снова ночью одна я за столом
с черным хлебом и светлым ножом...

Для чего мне одной два окна?
Синий бор в одном, а в этом – вся страна.
Я  в одно залезу, глядя на звезду,
и себя в окно другое украду...

Пусть сияет рыжим хлебом белый стол,
пусть мерцает белой солью черный пол.
На окне – мой белый башмачок,
у реки – мой черный башмачок...

СТРОКИ

Словно сруб золотой от венца до венца.
Или жаркие шпалы лежат...
Пробегают глаза по строке до конца –
и как будто обжегшись – назад!
Взгляд по буквам ползет – не догнать муравью!
Но немного прошел – как же так?!
Что увидел ты там на краю, на краю?
Что там дальше? Огонь? Или мрак?
Тайна чтенья сладка. Я сижу не дыша.
За окном раскалился закат.
С красной буквы опять начинает душа,
чтоб мгновенно вернуться назад...

* * *

Все говорят, второе есть дыханье.
Когда устал – держись, оно придет.
Терпи, беги. Лишь на себе вниманье.
Одолевай подъем и поворот.
Оно придет... Лети своей стезею,
не опускай на рухнувшего глаз!
Но может быть, дыхание второе –
дыхание того, кого ты спас.

* * *

Ты уехала в город – и в нашем лесу
утром крыша пустила слезу.
Отпечаток ладошки на мягком снегу
обхожу и забыть не могу.

Я об этом охотнику-другу сказал...
Долго он головою качал.
– Это что!.. Есть на свете чужая страна,
и там улочка в парке одна.

На асфальте, что был специально прогрет,
звезды мира оставили след.
Кто в сапожках, а кто босиком... и теперь
там охрана и медная дверь.

И останутся вечными эти следы
вдалеке от огня и воды.
Ну, а снег твой растает, лишь солнце прижмет...
Я ответил: – Вы странный народ!

Что  мне звезды кино, шулера, короли?
След не якорь – навеки ушли!
Ну, а ту, что оставила след на снегу,
я позвать телеграммой могу.

Пусть хоть пламя пройдет по снегам, по земле –
та ладошка блестит в полумгле!
Рядом белки, синицы глядя на нее –
на холодное счастье мое!

* * *

В ямках, по склонам, у комлей берез
редкие пятнышки снега не тают.
Темно-зеленый брусничник промерз –
словно педаль, заскрипев, проседает...

Что-то зима задержалась пока.
Тучи огромные, полные снега,
видимо, тянутся издалека,
словно возы среди звездного неба.

Месяц заденут, как столб золотой,
или тряхнет их волной самолетной –
воз опрокинется вдруг над тобой,
белый, таинственный, сумрачно-легкий!

Ну, а пока набирает зверье
в чаще орехи... и птица пасется...
Ну, а пока налетают в ружье
поздних семян отощавшие солнца...

РАЗГОВОР ПО КРУГУ

Сказала девушка: – Везде одно и то же!
Стихи слагают о звезде, а сами – тоже...
руками лезут, прячут взгляд и ржут, как кони...

– Я, девушка, не виноват. Я пью "боржоми".

Сказал актер, мой друг седой, с гитарой лежа:
– Одно и то же, боже мой, оно и то же!
В девятом царстве до сих пор – господство лени...
Холодный, как трава, костер на главной сцене...
А где талант, чтоб как набат, – смешите, злите ль?..

– Мой друг, я разве виноват? Я только зритель...

А врач сказал: – Мечтанья? Бред! Тоска по свету?
В людских метаньях смысла нет! Гони монету!
А если интеллект крылат – кроссворд в субботу!

– А я-то что? Я виноват?! Идите к богу!

Сказал господь: – Одно и то ж я вижу в мире.
Своих ханжей, своих святош вы раскормили.
А сами курите табак и пьете что-то?
И это долго будет так? Какого черта!.

И хмыкнул черт: – Меня опять ругает Боже.
Нашли вы на кого пенять. Одно и то же!

И тут поднялся человек один из многих:
– Я прожил свой недолгий век в занятьях строгих.
Я стал варил, я тес тесал, был с детства весел.
Летели искры из кресал и пыль из кресел!

Но думать – времени на то мне было мало.
Или топор иль долото не отпускало...
Выходит, я и виноват! Меня вините!
Идет войной на брата брат? Уж извините.
Горят цветы? Ликует мрак? Визжат пластинки?
Вас обманули? Как же так?! Меня простите...

Теперь я не смогу уснуть! И я встревожен!
Ведь я придумать что-нибудь сегодня должен.
Есть еще ветер на крыле. И солнце красно.
Одно и то же на земле?
                                            Ну, вы напрасно.

* * *

Сосновый, еловый, березовый,
то светлый, то замкнутый лес.
И снег то лиловый, то розовый
при свете вечерних небес.
И звуки деревни невнятные,
собачий простуженный гам.
И наши хожденья попятные
по собственным нашим следам.
Чтоб кто-то увидел когда-нибудь,
как шли мы по роще – и вдруг
взлетели с улыбкою на небо,
где нету ни слез, ни разлук!
А если мы все же расстанемся,
то в край залетевши чужой,
быть может, мы сами обманемся
следами – такой же игрой?
Поверим, что есть она – вечная –
любовь высоко в небесах,
идя через рощицы млечные,
плутая в еловых лесах...

НЕКРАСИВАЯ ЖЕНЩИНА

Кто любит, видит в ней совсем иное –
таинственный, как ночь, лиловый взгляд,
и платьишко, как дерево живое,
и уст надменный яд...
Не правда ль, каждый истинную цену
сам знает о себе? И уж она
в огонь высокий не пойдет – на сцену,
но – в истинное пламя, как жена...

* * *

Холодные, как изваянья, и глупые, как воробьи,
загадочные созданья – о женщины не мои!
Одна, которой я верен,
                              понятна, как день без вина...
А вы, глядящие в двери, поющие из окна,
а вы, летящие в танце, бледнеющие при луне,
с цветами верхом на танке и голые на коне,
шалаш называя "мой замок",
                                кричащие в ночь о любви,
неужто, выскочив замуж,
                                вы станете просто людьми?
Обыденными, как масло,
                                простыми, как медный таз...
Свеча одиноких погасла?
                                Зажгись, помучай хоть раз!
И может, семей бы не надо?
                                  Покуда любишь – лови...
О чайки, русалки, наяды... змеи и соловьи...

* * *

Что испытываешь ты,
ночью выйдя в неизвестность –
в сумрак, призрачную местность,
где вдруг движутся кусты,
тени лезут под мосты,
обретает пар телесность,
всюду шорох...
                            Если честно,
что испытываешь ты, –
ты, кладущий на ладонь
днем с улыбкой змей гремучих,
храбрый, дерзкий и могучий,
псов бросающий за тучи,
в шахтах прячущий огонь?..

* * *

День покатился, как арба с горы –
сквозь дым –  в тар-тара-ры...

И грянет снег, и вот на всю Сибирь
останется один воркующий снегирь –

то голубь, перекрашенный детьми...
О черт нас всех  возьми!

* * *

От летучей жгучей соли
и огромного огня,
от чужой беды и боли –
это ясно для меня –

уходили в созерцанье,
уходили в красоту...
Или даже в созиданье,
отвернувшись от страданья!

Только шатко это зданье,
будто строишь на плоту.

* * *

Вечереет на земле, на реке вечереет,
красным крашены перила, тускло светятся во мгле.
А вода бежит, незримая, вода внизу чернеет,
вечереет на реке и на земле.

Тень деревьев от закатного огня и от окошек –
голубая электрическая и – коричневая тень,
на траве они лежат... и душа чего-то хочет
каждый раз, когда уходит и еще не гаснет день...

Все неясно, смутно, зыбко – свет смешался синий с красным!
Тени длинные внахлёст, во все стороны лежат...
Я иду один по роще, и мне кажется напрасным,
что я жить всегда старался как-то в точку и впопад.

Было все определенно: кто мне друг, а кто товарищ...
Чуть ли честь не отдавал. Говорили – молодец...
Ну, а что для сердца было? Блока, Пушкина тома лишь...
Яблок вяленая вата... из динозавров холодец...

Ах, зачем такая точность? Может, лучше жить вслепую?
Доверяясь ветру с дымом, скрипам, крикам петухов?..
Я иду, глаза закрыв... словно я кого целую...
Вот сейчас... поцелую... Гаснут реки облаков...

* * *

Еще один сошел с ума...
                                      Но бросьте!
Что значит сон безумия? А если
лишь Бог разумен? Мы ж играем в кости
людские, чашу пьем огня и лести.
И вспомним лишь порой
                                про травы длинные,
что мы родня – гадюки, птицы, лошади...
Так что вы зря от грязи или инея
в крови своих друзей штаны полощете!

* * *

Здесь летом был закрытый поворот:
что за углом – мешала видеть роща
с цветами... вдруг там бабушка идет?
Или машина мчится во всю мощь?..
А осенью открылся угол тот –
при первом ветре листья облетели,
все  флаги, лозунги легли с метелью...
И стало видно пустоту. Вперед!

* * *

Сегодня утро Рождества.
Морозные сверкают звезды.
Горят дощатые помосты,
где ты выкрикивал слова.
Где, уподобившись Христу,
ты день иль два спасал Россию...
Но он-то за слова такие
гвоздями был прибит к кресту!
Гвоздей всегда в России хватит...
Подумай в следующий раз,
готов ли ты к такой зарплате
за слово честное про нас?

ЕЩЕ ОДНА СТРОКА

Роща тут была – в иконах света...

ФУРАЖКА

Я показал стихи однажды
отцу, он хмуро их прочел.
Вдаль посмотрел, по трассам пчел,
где дым стелился наших сел...
И вдруг сказал: – Вполне отважны
твои попытки написать
про родину, любовь и мать.

Но ты, сыночек, загляни-ка! –
фуражку бросил он в траву. –
что там под ней? – Ну, земляника...
– Я трав тут сорок назову,
не потому ль, что здесь живу...

А ты? Вот этот малый круг,
как руку, изучи-ка, друг,
и все былинки перечисли!
Всё пыль – восторженные мысли,
патриотизма словеса,
коль смотришь только в небеса!

И он ушел. Я закурил.
Растратчик перьев и чернил,
я побежал в библиотеку,
зашел, ботинки сняв, как в Мекку,
у бабушек порасспросил.
Запомнил я названий двести
не только трав – жуков, стрекоз...
(Как бы фуражка та на месте!)
Да, я готовился всерьез.

Но ждал я понапрасну лета –
отец мой умер в феврале...

Но как же все мои ответы?!
Отец! Ты слышишь ли во мгле?!
Ромашка там росла, цикорий,
и медуница, и шалфей...
(Я называю с комом в горле
все травы родины моей!)

И вот на холмике, на взгорье,
как бы привет души твоей –
расцвел
                    забытый мной репей!
Он алым пламенем играет,
он смотрит мощно сквозь века,
коснусь щекой – меня прощает
твоя небритая щека...

* * *

Почему изменяет мечта:
"До свиданья!.." –
словно птица меняет места
обитанья?

Друг любил меня, но уж давно
смотрит лось, а не друг мой в окно.
Мой корабль научился качаться,
но вчера разлетелся, как чашка!
И любимой прекрасное тело,
словно лист у огня, заболело...

Почему изменяет мечта:
"До свиданья!.." –
словно птица летит от гнезда,
на себя обращая вниманье?
На зеленой на зябкой земле
как понять эти штуки?
Может, меньшие выпали мне,
обманув меня, муки?
Боль предательств, пожарища дым,
смех глумленья –
от какой же огромной беды
вы спасенье?!.

ДОЛГОЕ УТРО

Постепенно рассветает.
Вот в мраке проступает
там, где ходики стучат,
смутно-белый циферблат.
На стене белеют снимки.
На столе светлеют сливки.
Спят отец и мать во тьме,
как на белом на холме...

В эти родственные шири
я приехал из Сибири,
где заря на шесть часов
раньше всходит из лесов.
Потому-то я проснулся,
в синем мрак обманулся,
и лежу, и света жду...
Вот рассвет увел звезду.

Помню, раньше в это время
тесто в кадке шло, добрея,
раньше с пеньем петухов
просыпался отчий кров.
Но пойдя такие дали,
видно, мать с отцом устали.
В белых четырех стенах
спят на белых простынях...

В памяти война клокочет,
свадьбы дочерей топочут,
телеграммы от сынка
падают издалека.
Ну, а там, в моей Сибири,
уж часы обед пробили.
Солнце, краны в сотни тонн
Енисей берут в бетон!
В счет грядущей пятилетки
соболя заходят в клетки.
Там старается народ –
ест и пьет на год вперед!

Ну, а здесь – мурлычет кошка,
растолстела, как гармошка,
и варенье в погребке
пахнет сладко в холодке...
Рассветает постепенно.
Уж в избе светло отменно,
но еще отец и мать
не проснулись – над ждать.

Вот с звездами обои
засветились надо мною,
можно книгу открывать –
но лежат отец и мать.
Вот светло уж нестерпимо!
Лезет солнце с синькой дыма,
словно в окна бьют с утра
погранзон прожектора!
Но отец и мама дремлют,
утру все еще ее внемлют...
Да здоровы ли они?
Встань, пойди и загляни...

Я боюсь пошевелиться.
В окнах прыгает синица.
Нарастает яркий свет.
Никого-то в доме нет...

РАБОТА

Неужели впустую все муки мои,
эти бури и эти печали?
Неужели напрасно ладошки твои
мою голову нежно сжимали?
Сад шумел, и очная летела вода,
в небе молния грозно сияла..
Неужели напрасно меня ты тогда
в мой измученный лоб целовала?
Неужели впустую перо и листы,
что заполнены были словами, –
и остался весь мир неизменным, и ты
зря стояла молчком за дверями?
Я себя не жалел, ради мысли сжигал,
ради веры, высокой и гордой.
Неужели напрасно я жизнь прошагал
по одной половице нетвердой?
Неужели напрасно, родная, с тобой
мы не виделись долгие годы,
что могли провести под цветущей листвой,
глядя ласково в сонные воды?..

СТАРУХА

На переходе, между двух лавин –
рычащих пролетающих машин –
на островке асфальта, в час дневной
старушка поздоровалась со мной.
Но кто же это?.. – Здрасьте.
Кто же это?..
Ах, не она ль для всякого поэта
была лет сто партийною грозой?!
Хотя все это нынче мезозой,
но разве я могу забыть, как в страхе
в обкоме, где на всех столах тома
как будто окровавленные плахи,
мы шли гуськом от страха без ума
вот к  этой прежде мощной рыжей тете –
с цветком иль посвящением в блокноте,
чтобы в голос ей польстить и обмануть
хоть как-нибудь.
Она же крашеной крутя головкой,
цитатою на память не короткой
из Маркса, Ленина, статьи Цековской
и Маяковского (о, Маяковский!..)
нас поучала... голосок звенел,
и носик вдохновенно пламенел...
И мы, понятно, восторгались ею.
А ведь могла и разъяренно в шею,
но как бы все же разрешала жить...
Ну как забыть?!
И вот стоит бабулечка седая,
на ножках ботики и зонт в руке.
И я, от скуки и стыда сгорая,
закаменел пред ней на островке.
Она меня  разглядывает зорко,
поджавши губки, ожидая слов.
Но что скажу? Мол, помню, помню, золотко...
Взгляд жалкий, бабий. А ведь был суров.
За ней машины все летят направо,
за мною – влево мчатся... А страна
не знает до сих пор: да где же правда,
в движенье допьяна разделена...
И надо же как прошлое настигло!
Закрыл я рукавом глаза, как вор....
Махнуть через машины? Тоже стыдно.
И мы стоим лицом к лицу в упор.

Скорей бы ты, зеленый светофор!..

ТАЙНОЕ ОБЩЕСТВО

Андрею Вознесенскому

Самое таинственное общество –
музыки классической любители,
нам всегда уединиться хочется,
чтобы криком, храпом не обидели,
пусть на чердаке, в любой обители,
где лишь пламя свечки нервно корчится,
мы сидим – да в небе вроде росчерка
моцартову молнию мы видели, –

а виолончели, скрипки нежные
нас в миры уводят запредельные,
за моря зеленые безбрежные,
за поля угрюмые метельные,
но сосуды, так сказать, скудельные,
мы идем ослепшие, потешные,
при мерцанье музыки безгрешные,
позабыв редуты и котельные,

и сюда ворвись ОМОН, полиция:
что, мол, собрались, и что тут слушали?..
кажется, и публика приличная,
спирт не пили и вино не кушали,
но спокойно разойтись не лучше ли?..
знаю и во сне все наши лица я –
гордо не ответим! Пусть измучили
где-то нам подобных! Плакать лишнее...

Мы не назовем им ни Бетховена,
ни Чайковского да и ни Моцарта!
Пусть потом все будем похоронены –
но смолчим! А эти будут досыта
бить нас! Только мозг майора Пронина
не поймет нас! Ах, луна обронена
в реки золотые... в травах росы там...
Наше общество вспомянет Родина!

* * *

Молюсь неверными словами,
не зная истинных молитв.
Но может нам простится с вами,
коль все-таки душа болит.
Вся сила страстного незнанья,
любви, изведавшей излом,
взойдет над домом, как сиянье,
пред тем как вспыхивает дом.

КОГДА ТЫ ДАЛЕКО

    И снова сон, что я проснулся, – и в длинном поезде ночном
один лежу – и нету рядом любимой... лишь железный гром.
И я бегу через вагоны, и я кричу – но тра-та-та!..
нет ни людей, ни машиниста, ни чемоданов – пустота...

    Ах, это ты во тьме мелькнула – внизу бежала по снегам,
кричала, мне вослед махая и падая в лиловый снег?..
    Я высунулся из вагона – а поезд мой влетел в тоннель...
и он часами, днями длится, и ни сойти, ни спрыгнуть мне...

И снова будто я проснулся – я в самолете... боже мой,
ведь можно так стать сумасшедшим. Я  в самолете, я лечу,
    но где же милая, где люди... мой самолет пустой  насквозь
гремит сквозь сумрачные тучи, и сами движутся рули...

    А кто же там – не ангел светлый на облаке?.. стояла ты!
Я закричал тебе в оконце, но разве можно услыхать?
    Я вырвал дверцу – в шуме ветра к тебе желая проскользнуть,
но, на крыле стальном повиснув, лечу меж молний и дождя...

    И снова я от сна очнулся – иду дорогою в снегу,
вокруг блестят глазами волки и нету светлого окна.
    Но здесь ты шла  – след узкой туфли мгновенно снегом замело...
Ты здесь была – на голой ветке сверкает золотой твой шарф...

    Но кто-то там? Не ты ль блеснула, как юный месяц, в небесах?
И подо льдом, как свет, прозрачным – с веселым гребнем в волосах?
    И за окном у самовара с чужим мужчиной  и детьми?
Где ты, счастливая, смеешься... О, черт возьми! О, черт возьми!

    И черт уже стоит, осклабясь: – Ты как всегда нетерпелив.
Что высших тайных знаний кладезь? Тебе вина бы и олив.
    Вернее, самогонки с хлебом... и бабы теплой на всю ночь...
А я-то, бегая по склепам, все мыслил, как тебе помочь.

    Но у тебя не будет счастья – не держишь слово. Как листва
меняется под ветром в чаще – твое лицо, твои слова...
      Что за народец воспитали в стране рабочих и крестьян?
Куда смотрел  товарищ Сталин? Один обман, один туман.

      Здесь Мефистофелю бы горе с его доверчивой душой...
Его бы  Фауст объегорил, объехал на козе кривой.
      И молодость свою вернул бы, а черта сдал бы в КПЗ.
Ты слышал, как запели трубы, когда я о кривой козе?

      Се – истина, и ты напрасно нас затеваешь обмануть...
Отдай свою любовь, и ясно, что твой навек продлится путь.
      Отдай ее, и слава грянет, и деньги полетят дождем!
И каждый камень будет пряник на розовом пути твоем!

      И снится мне – схватил я черта за шею... но к чему борьба?
В руках моих другое что-то... водопроводная труба!
      И вот тебе в конверт страница! Скорей же прилетай ко мне.
Иначе что-нибудь случится – бронхит... переворот в стране...

* * *

Ну, что слова? Зачем слова?
Что эта дымка золотая?
Послушай, как скрипит трава,
сквозь старый корень прорастая.
И как живая синева
среди камней и рыбок вьется.
А что слова? К чему слова?
Теперь любая чушь поется.
Ей передай с собой в полет
не строк размашистых тетради,
а немоту в тяжелом взгляде –
она поймет, она поймет...
А если не поймет – дари
ей золотые безделушки,
и в эти розовые ушки
все говори и говори...

* * *

В те дни, когда смущали генералы
немую армию призывом к бунту,
когда текли в Европу драгметаллы,
а старый вождь шипел: я есть и буду,
когда катились беженцы сквозь тучи,
когда крича оправдывался кто-то
под сапогами, мол, хотели лучше,
да вот вулкана красная зевота...
в те дни, когда поэты покупались,
когда содом творился по подвалам,
когда, нырнув в шампанское купались,
убийцы, оплативши красным "налом"
свой отдых... в синем платьице ребенок
на улице для мамы заболевший
просил копейку... а в лесах сожженных
гулял забытый старый танк, как леший...
когда проваливались переулки,
и в золотых песках терялись реки,
а дикторы по радио, как урки,
вели свои нахрапистые речи,
когда все говорили о кометах,
рыдали, толковали о приметах,
когда с экрана толкователь снов
смотрел в Россию, как Христос, суров...
горела в небе странная звезда
под вечер – вроде гайки раскаленной
на кончике нагайки разъяренной...
когда...

* * *

О чем вы в красном небе, иволги, поете,
сверкая золотом подкрылий на березах,
ловя лучи заката в быстром перелете?
О ночи дума? О вороньих ли угрозах?
О чем вы, люди, тихим вечером запели –
когда не свадьба и не праздник календарный –
кто за столом пустым, а кто уже в  постели,
а кто в окне ловя небесный свет янтарный?
О чем все эти трели, сладостные звуки?
За что тревожится  душа всего живого?
Ребенок перышко отца хватает в руки
и пишет, сам еще не зная, что за слово...
Но ведь кому-то благодарно сердце птичье!
Кому и люди бы отдать любовь желали!
Пред мраком ночи – между нами нет различья.
Мы, понимая все друг друга, смотрим в дали...

Но утром встанем живы – будет мир? Едва ли...

ЮНОСТЬ

Знойным летом сопя, очумело
ты в автобусной ехал толпе.
Вдруг чужое горячее тело
прикоснулось, прильнуло к тебе.
Хоть и майка – не выдержать жара...
Отшагнул раздраженно ты прочь.
Оглянулся – там юность дышала,
будто печка точь в точь!
Зубы блещут, как белые блюдца...
Парень милую стиснул, сомлев...
Потемнело в глазах. Что смеются?
Что за радость нашли на земле?
Мимо них проломился, терзаясь
теснотой, – и на улицу вон!
И уж дома ты понял – что зависть
зацепила тебя. Ты сражен...
А ведь тоже был жарким когда-то,
а ведь тоже был крепким, как конь!
Так что парочка не виновата.
Не задержится долго огонь...
Пожалей их, красивых да юных...
Лишь не зря б, не впустую они
прокатились в цветущих июнях –
среди мертвых – одни!

СТАРИК

Прежнею эпохою прославленный,
он сидел на празднике, больной,
словно на посмешище оставленный
вероломной быстрою судьбой.
Он молчал, побрившийся аж до крови,
на груди теснились ордена.
Только очи говорили мокрые,
что больна его душа, больна...
Он смотрел с ухмылкою тяжелою
на героев нынешних времен.
Как их целовали полуголые
девки, век не знавшие знамен...
Но хватало и ума, и мужества
всем желать здоровья дополна –
это после прожитого ужаса,
воя, под названием война...
И еще в тени бранчливой хмурости –
это трусость иль святая ложь? –
но хватало полупьяной мудрости
врать, что нынче лучше молодежь...

* * *

К исходу красного столетья
планету охватила тень.
Сгорают в самолетах дети.
И в шахтах взрывы каждый день.
По радио, в любой газете –
одна беда черней другой.
Откуда вдруг напасти эти?
Сам сатана пришел с клюкой?
Иль над цифирью, за свечами,
колдуя с жарким сургучом
мы все с ума сошли и сами
виновны в том, что горя ждем?
Остановитесь! И в скрещенье
открытых окон и дверей
снимите скрюченные тени
с души напуганной своей.
Иначе в пьянстве и уродстве,
и в поголовном сумасбродстве,
вином сознанье шевеля,
мы, люди пушкинского племени,
мы, люди моцартова времени,
погибнем прежде, чем земля!

РАССКАЗ В САМОЛЕТЕ

Снится мать, хоть побывали снова
мы под кровом домика родного,
да всего недельку, как всегда...
Снятся эти красные герани,
грамоты почетные собраний,
профиль Ленина, во лбу звезда.
Снится мне, согбенною старухой
с нашей собачонкою безухой
мать за солью и'дет в магазин.
Ночью перед печкою горящей
с новой белой кошкой говорящей
говорит, какой хороший сын.
Есть, наверно, в небе некий провод –
слышу из углов я зимний холод,
ветер в огороде, шум ветлы.
Мать поет – но нет, не про лучину,
а про комсомольскую дивчину,
дочку настоящего муллы.
Нынче в погреб убрана картошка,
и дровец я наколол немножко,
но меня измучат эти сны.
В город ехать старая не хочет.
Нас все отговорками морочит.
Говорит, что хочет тишины.
Что весну переживет едва ли...
Говорит, чтоб дом не продавали,
а вернулись жить большой семьей.
Мы ей врем, конечно, что приедем...
А уж обещали дом соседям...
Пусть пока присмотрят за родной.

* * *

"Возлюби ближнего..."

Вчера меня убить хотели на углу.
Мне трудно говорить. Но все ж я вас люблю.
Мою пробили дверь, ворвались в жизнь мою.
Мне нелегко теперь. И все ж я вас люблю.
Вы мой спалили дом. Угнали в плен семью.
Я вас догнал с багром! И все ж я вас люблю.
Вы лгали целый час, ослепли, мол, в бою.
Мне тяжело сейчас, и все ж я вас люблю.
Покайтесь со слезой. А вы мне: улю-лю!..
Бог с вами и со мной. Пока я жив – люблю...

СМУТНОЕ ОЩУЩЕНИЕ

Меняющийся день –
как вдруг перед грозою...
иль сумрачных людей
ждет встреча с красотою?..
каленой ли волною
хлебов окатит нас?...
иль истина звездою
слетит к нам сей же час?..

Движенье в облаках,
в глазах движенье света,
и холодок в руках,
и горячо в душе...
И не поймешь никак,
да что же будет это,
но точно будет это –
и движется уже!

ИТАЛЬЯНСКАЯ ОПЕРА

С каким привычным наслажденьем
мы страстным упивались пеньем,
крутили диск не раз, не два,
не понимая, повторяли
записанные там, в Ла Скале,
нам неизвестные слова.

Они нам бедный слух ласкали,
есть в мире лучше что едва ли...
Но вот пришел на этот мед
(– Включайте ваш полночный чайник!)
театра местного начальник –
принес дословный перевод.

О боже мой! Неуж вот это
и произносят три дуэта,
и хор, и тенор золотой?
По сорок раз – пустые строки
про юбки, двери, юбки, койки...
– Нет, я уйду! – Нет, ты постой!

Неужто нежное "a more"
звучит так пошло в разговоре?
А может, лучше бы не знать,
о чем кричат они дословно,
сопрано, толстые как бревна,
и в серебре из жести знать?

А может быть, такая ж участь
у русской оперы?.. Не мучась,
кой-как слова переведя,
поют в стране далекой Глинку –
как шел Сусанин, как по рынку,
зонт вскинув на предмет дождя?

А может, непереводима
суть музыки?.. как запах дыма,
как звон петуший поутру?..
Она без слов живет в народе,
у нас в березовой природе,
у них в оливах на ветру.

Мы подпоем слова чужие...
Они волшебные, святые,
их никогда не перевесть –
их тронул музыкою Верди!
В них слезы о любви и смерти,
они теперь навек, поверьте,
какие есть, такие есть!

* * *

Мальчик смотрит целый день в трубу,
а труба – из свернутой тетради.
Что он там узрел? Свою судьбу?
Милой девочки златые пряди?
Или мнится красный Марс ему?
Но без линзы, да еще и с двойкой
разве можно видеть? Почему
стал он тихим, тот парнишка бойкий?...
Тянется задумчиво теперь
за поля, за плес стального цвета...
или вот хотя б туда, за дверь,
в щелочку курящегося света.
Впрочем, сам еще не объяснит,
для чего же это смотрит ради
то себе под ноги, то в зенит
в трубочку из свернутой тетради...

* * *

– Что ты увидел, скорей расскажи.
– Да ведь и ты не слепой?!
– Но интересней послушать про жизнь.
В книге прочесть роковой.
– Нет же! Своими глазами смотри.
Ухом своим улови.
Скоро ведь кончится тайна зари,
кончится тайна любви.
– Но ведь у Пушкина солнце сильней,
А уж у Данте любовь...
– Видишь, погнали за рощу коней.
Мальчик сгрызает морковь.
– Но ведь у Моцарта сладостней звук...
– Слышишь, мурлычет пила?
Жизнь мне дороже обычная, друг,
хоть потому, что была.
Моцарт же, Пушкин и Данте – вовек
будут стоять, как стоят
церкви и звезды... А ты – человек.
Должен быть дышащим рад.
– Но от живых истекает лишь зло.
Страшно средь них, я не смел.
С Пушкиным – сладко, и с Дантом – светло,
с Моцартом – век бы летел...
– Но не своею ты жизнью живешь!
– Да почему ж не своей?
В этой зато мне неведома ложь,
кровь да измена друзей...

ВРЕМЯ

Кажется, подходит это время...
чувствуешь его ты каждый день,
морду изолгавшуюся брея,
допивая золотой Мартель.
Вот еще, совсем еще немного,
и куда страшнее КГБ –
гость войдет незваный и с порога
гаркнет, что явился по тебе.
– Что мне делать?
– Ничего не делать.
– Так зачем вы?
– Только для того,
чтобы рассказал, чего хотелось,
и совсем не вышло отчего.
То ли порча с детства захватила?
То ли сам себя и предавал?
А цена – семь книжек и квартира,
а быть мог – цепной лесоповал.
Но и там работали поэты,
возвращались с мыслью на челе.
Ты же – сладко жил, и через это
ничего не сделал на земле.
Если громко сам себе расскажешь...
впрочем, ты за это ни гроша
не получишь... но, дай бог, развяжешь
душу... страшно мучится душа.
И она воспрянет, как синичка,
что стучится  пятый день в окно.
И она еще зажжет, как спичка,
то, чему гореть бы суждено...
Но чего же я молчу, робея,
пред зеркальным в полночи окном?
Медленно подходит это время.
Вот пришло. Я закричу. О чем?..

* * *

Какая может быть работа,
и как потом глаза сомкну,
когда за дверью дышит кто-то
и примеряет нож к замку?
Какая может быть услада
от светлой музыки, когда
стреляют около детсада
и валят столб за провода?
Какие могут быть объятья,
когда вопят про месть и кровь
по радио мои собратья?
Объятья в страхе – не любовь.
Но и они, подонки века,
хватая хлеб чужой и свет,
живут не жизнью человека!
В Большой Истории их нет!
А есть они, как змеи, крысы,
с зубами, с веером ногтей,
пусть даже кучерявы, лысы,
слегка похожи на людей...

ВОПРОСЫ

– Кто на небе живет голубом?
– Я тебе расскажу потом.
– Что за спички летят в грозу?
– Где? Потом тебе расскажу.
– Кто-то гонит овец кнутом?
– Я тебе объясню потом.
–  А над озером что за огни?
– Я потом объясню, усни.
– Люди взрослые врут почему?
И целуются почему?
И сидят, улыбаясь, в дыму...
Много хочется знать ему.

Но все некогда маме... И сын
бродит после по свету один.
Там, где баня иль старый овраг,
все ему объяснят не так.
Будет мать горевать потом:
и откуда жестокость в нем.
Он не знает простых вещей.
Любит кровь вместо белых щей.
Любит нож и любит огонь.
Подменили? Совсем стал другой.

– Сын, скажи, почему ты не спишь?
– Выпей, мамка... в стакане спирт.
– Почему ты так громко поешь?
– Расскажу, если нынче  умрешь.
– Почему ты шутишь вот так?
– Потому что твой сын не дурак.

* * *

Почему я не еврей – я б уехал прочь!..
На сырой земле моей мало белых рощ.
И отравлена река, и горит село...
Я б уехал на пока – как им повезло!
Но татарин и русак, ненец и бурят
бросить родину? – Никак!.. – тихо говорят.
И сидим обняв кресты, звезды на холмах.
И сквозь нас встают цветы да во весь размах.
И хохочет прочий мир,
как ведьмачий пир.

ЮНЫЕ

– Во что ты веришь?
                                – Я – в тебя.
– И я – в тебя.
                            – Еще я в тучу,
что дождь несет.
– Я – в силу щучью,
что принесет нам три рубля.
– А я – в снега, в  хлеба, цветы,
и очень в наших близких верю.
– А я... а я во все, что ты,
добавив дом, прикрытый дверью,
где мы с тобой...
                                – А я сюда
прибавлю свечку... иногда
прочесть хочу святое слово.
– Ты вправду веришь в слово?
                                  – Да.
– А если в бога, то в какого?
А в гром без всякого дождя?
А веришь в нашего вождя?
Вопрос, как в сказке, неминуем.
Молчишь?!.
                    Ах, нежные уста
я сам же, верно, неспроста
и запечатал поцелуем...

КАМЕНЬ

Есть камень драгоценней всех камней –
кошачий глаз? берилл? Опал ли лунный?
Она его рукой коснулась юной,
и он преобразился перед ней...
И на песке остался. Я немедля
находку подобрал, унес с собой.
Я на него смотрю – и я немею.
Что в нем она узрела, ангел мой?
Сказать вам, что за камень, сбоку в проседь?!
Отвечу же с повинной головой –
простая галька! Если в водку бросить –
сияет, словно жемчуг дорогой.
А может, дело вовсе и не в камне...
А в той, что возле моря, божья власть,
прошла по сердцу моему ногами –
подобрала – и все же отреклась...

* * *

Уронила птица черное перо,
а сама мне показалась белой...
То ли свет на ней горел остро
в бездне предвечерней, в бездне смелой...
Пало белое перо к моим ногам,
но кружила в этот раз ворона...
Мрак ее окрасил, или в небе там
шла война – и шла она бессонно?..
В яркий день не видно белых птиц,
черных не узреть мне черной ночью...
Перья заложив среди страниц,
вижу только лишь исход воочью.
Что мне делать? Крикну в небеса:
господи, даруй победу белым...
хлеб и воду смирным... радость бедным...
Господи, явись на полчаса.

Окончание книги