7. НАЧАЛО НОВОГО ТЫСЯЧЕЛЕТИЯ

* * *

Марине Саввиных

Примериваюсь я в который раз
через ущелье это перепрыгнуть.
Стою давно. Весь мой запал погас.
Стою как трус. А птичка пронеслась,
смеется: что за человечья прихоть!

Ты лучше сам в себе перешагни
иные пропасти, иную бездну...
Ах, эти птицы! Умные они.
Ведь то был сон. За окнами – огни.
Чего ж ты ждешь? Пора. Судьбу смени.
Ну, ладно, я нырну. Но я воскресну?

ЧИТАЯ Ф. И. ТЮТЧЕВА

Прости, мудрец, чрез полтораста
угрюмых лет, кровавых лет
один из многих – не Зарастро –
ищу в стихах твоих ответ.
Я поднимаюсь на вершины,
жгу лазерами облака,
но, в сонные сойдя долины,
могу сойти за дурака.
Я зрю сквозь умные приборы
любого малого жука,
но, в наши возвратясь просторы
я слеп и глух наверняка.
Поскольку тщетно днем и ночью
бью в лоб озябшим кулаком:
зачем же, видимый воочью,
был создан мир с незримым дном?
К чему стихов, симфоний звуки,
к чему великие науки,
к чему и я, из малых сих,
годами мучусь над загадкой,
здесь, под зарею незакатной,
ведь час придет – ненастный, краткий –
и нет меня, и нет других?
А кто же есть? Иль он, Создатель,
кочуя в нас, дразня, слепя,
в остановившемся закате
решает что-то для себя?

* * *

Я думал, скворцы пролетели над нами,
а это свинец пронесло.
Я думал, алеет закат над холмами,
а это горело село.
Я думал, с дождями к нам катятся грозы –
а был ресторанный раж...
Я думал, за окнами красные розы,
а это госпиталь наш...

РОДИНА

Не однажды с тобой в чужедальнем краю,
где над морем белеют домишки,
мы мечтали: пожить бы тут, словно в раю,
взяв с собою родные лишь книжки.
Иль в степях, разглядев голубые дворцы,
с золотыми шатрами озёра,
мы вздыхали: последние б наши часы
здесь побыть вдалеке от разора...
Но чем дальше, тем явственней в жизни своей
понимали: не будет такого.
Наша родина здесь, где барак, мавзолей
и неправды печатное слово.
И разбой, и слепое от дыма окно,
и вода, что сжигает тарелку...
Нам все это навеки судьбою дано –
не уйти за волшебную реку.
Ах, отчизна моя, лубяная моя,
пламя желтое в полночи шумной!
Не сокрыться в горах, не сбежать за моря,
как от матери старой, безумной...

* * *

Мой поезд вот-вот отойдет.
Вернусь в этот город едва ли.
Повыше смотрю, в небосвод,
чтоб слезы не так обжигали.
Что – улочки наши, мосты?
Я вижу их, как на ладони.
А в небе – просторы пусты,
лишь светятся Рыбы и Кони...
Заря догоняет зарю...
И музыка в самом разгаре...
Все выше, все выше смотрю,
чтоб слезы не так обжигали.
Иль истина в этом и есть –
что мы никогда не вернемся?
Ну, были мы, были мы здесь –
а там и без слез обойдемся...

* * *

Когда осенний ветер гудит в лесу прозрачном,
когда лишь ели держат подолами тепло,
мы разожжем в затишье костер и чуть поплачем,
что наше время звонкое ушло, ушло, ушло...
Мы наши письма старые в огонь навеки спрячем,
пускай они, как звезды, взойдут потом светло...
И пусть осенний ветер свистит в лесу прозрачном,
с тобою мы обнимемся – и нам тепло, тепло...
Не отдадим мы души обидам новым, зряшным,
мы верим в добрый гений всех тварей на земле...
И вот осенний ветер умолк в лесу прозрачном,
и первая снежинка – как пули след в стекле...

* * *

За перо и за склянку чернил
я, безумец, тебя погубил.
Мне б тебе подарить не стихи,
а коня и четыре дохи.
Подарить не унылый престиж,
а хотя б на неделю Париж.
Мне б тебе за улыбку твою
облака – не с бельем полынью...
Погубил я за краткие сроки...

Иль за эти я прячусь упреки,
чтобы ты возразила, смеясь?
Те упреки жестоки лишь внешне,
но подумать – так слаще черешни,
если выпала смертная связь.
Ты с улыбкой слова принимаешь,
но серьезно в душе понимаешь
бичеванье дружка своего...

Все же лучше, чем ничего.

* * *

Я б так хотел, чтоб, как ночные тени,
они исчезли с глаз моих долой –
свидетели совместных унижений,
          когда мы робко умоляли власть.
Но жизнь не может враз перемениться,
Россия вдруг не может стать иной.
И лишь летящая над лесом птица,
            возможно, в этом веке родилась.

* * *

Я в тюрьме не сидел, отчего ж мне близка
мужиков пострадавших тоска?
Не стреляли... но что ж не люблю у стены
я стоять и при солнце весны?
Разрывали овчарки, догнав, не меня –
что же так ненавижу их я?
И не мне зашивали прострел, как карман...
Что ж мне снится наркоза дурман?
Что же снятся колонны в угрюмой тайге
и фонарь на бетонной ноге?
Или все мы – народ, вот и есть заодно,
веру сладкую пьем, как вино.
А обманут – от смерти чужой нам темно...
И топор – наше знамя давно...

ТЕЛЕВИЗОР

Смотрю на ваше темное веселье,
на скудость ваших умственных затей,
где в золотых штанах вы на постели,
где вам играют скрипки и свирели
и каждый столик просится в музей.

Поверили вы в истину – не ту!
Получите вы в сердце пустоту,
смеясь над прочими в своей свободе,
оттаптывая пальцы на плоту
спасающимся в реве половодья.

Не зарекайся, говорит народ,
ни от тюрьмы, ни от сумы... и скоро
вас приберет не служба прокурора –
он сам сегодня кормится у вора,
у вас, у вас... Но высший суд грядет.

И ни крестом вам золотым метровым
не заслониться... ни дворцом своим...
Рассыплется все мартовским сугробом!
А все могло быть спасено одним
раскаянья и покаянья словом.

ПОЭТЫ

А. Пчелкину

В чем нам каяться? Мы же не Каины,
братьев родных не убивали.
Разве лишь муравьев нечаянно,
да и то, признаться, едва ли.
В чем нам каяться? В том, что верили
и второму вождю, и шестому...
а в итоге в очках, как Берия,
сами ходим бочком по дому...

Наши первые строчки туманные
о строителях, о дорогах
были радостно приняты мамами
на истертых, как седла, порогах...
Толька где они нынче, те радуги,
сёла детства и чистые речки?
Вера в правду была взаправду ли?
Иль была – как записка в печке?

А вот если б мы все, сочинители,
все полтыщи поэтов русских,
закричали: уйдите мучители,
вы, Дантесы, свиные ушки!.. –
посадили бы нас, наверное...
Но народ всколыхнулся бы – точно.
И страна засияла бы вербная.
И явилось бы счастье досрочно.

Ну а мы, осененные славою,
под плитой в километр возлегли бы...
Но молчали поэты державные.
Вот и живы, как древние рыбы.
Так что каяться глупо, не правда ли,
стоя в мире холодном и каменном?
Мы – себя убившие Авели,
тень свою назвавшие Каином...

* * *

Вся страна – магазин: продаются игрушки –
синеглазые феи и волки, и хрюшки,
продаются архивы, пустые страницы,
да и сами веселенькие продавщицы.
Продается директор, продается купец,
продается и гений, и рыжий глупец,
Кремль и звезды, и с золотом лес-старина,
и сама дорогая когда-то страна.
Покупатели где? Покупали есть.
Начинают, как торт, нашу родину есть.
Но не чувствуем боли мы в диком краю.
Разве только откусят вдруг руку твою...

НА ЧЕРДАКЕ

Это сом иль облако в реке?
Светит месяц, как ладонь твоя...
Вот и я сижу на чердаке,
воробей с душою соловья.
Скрип уключин в камышах замолк...
Ящерка сверкнула, как кристалл...
Вот и я запел, как старый волк,
что всю жизнь собакой быть мечтал.
Побегу сквозь ночь тропой твоей,
буду пить вино с горчинкой слез.
И в траве усну, как муравей,
все мечтавший стать, как паровоз...

* * *

Наш самолет кружился три часа,
как коршун, накренясь над темным полем.
Про совесть я подумал – нечиста...
Что происходит, я мгновенно понял.
Но летчики, спалив свой керосин,
стальную дуру посадить сумели...
И вот стою в слезах среди равнин.
Так сладко жить безгрешным средь метели!

* * *

Никто не спасет никого.
И каждый, как волк, обречен.
Ни бабушкино колдовство,
ни верность великая жен
не даст ничего, ничего.

Взрывается яблонный плод
игрушкой бумаг и чернил.
Хватаешься изо всех сил –
но двери все тают, как лед.
Я жизнию не дорожил.

Теперь же глазаст, как дитя,
стою над веселым цветком.
И всем говорю не шутя,
что год как с синицей знаком.
Ее говорю языком.

Меня понимает и пес.
И робкая в поле овца.
И пестрый веселый овес.
И конь впереди колеса
рассказывает чудеса...

НОЯБРЬ

Кажется, в других уже веках –
сверстники мои, лихой народ,
гулкие пробеги на коньках,
тонкий прогибающийся лед.
Главное успеть! По темноте
побыстрее, а не то беда.
Разогнался, махом пролетел!
Оглянулся – там уже вода...
Сколько раз я вспомню этот лед,
вечер тот, безумный наш азарт...
Человек серьезный не поймет.
Мама громко плакала: назад!..
Девы молча стыли у реки,
но блестел восторженно их взгляд.
И с судьбой играли дураки.
Нас красиво освещал закат.

* * *

"Человек на ходу задумался..."

М. Борисова

Оставь меня в покое, пес.
Оставь в покое, местный вождь.
Я здесь задумался всерьез –
сержант милиции, не трожь.
Ну что с того, что посреди
на площади я час стою?
Листовки нету на груди,
в кармане бомбу не таю.
Я сам не знаю, для чего
смотрю, наморщась, в никуда.
И даже если баловство –
не ваше дело, господа.
Цветасты все мои мечты
и безобиднее, чем сон...
Но вдруг подняв свои щиты,
выходит на меня ОМОН.

* * *

На дороге снег подтаял, стал прозрачным...
или кучей тут растоптаны очки?
Мы идем в сады, от ветра лиц не прячем –
ярко, словно вновь весенние деньки.
Только там, за горизонтом, непогода
все же зреет – ведь не врут календари...
Но в малиннике пока что запах меда,
и трава взошла зеленая, смотри.
Пес лежит в ногах весь день, зевает, сонный,
Ну конечно же хозяину подстать...
А закат уже багряный, раскаленный...
Будет ветер словно старость нарастать.

ПЕСЕНКА

Мне зябко у чужой печи,
мне хлеб чужой – что кирпичи,
мне средь базара одиноко,
мне в поле сумрачном тепло,
мне в темном омуте светло,
мне в шахте брошенной высоко.

Мир перепутанный, больной
приди наладь своей рукой,
поставь на место тихим взглядом.
Ведь сходишь ты и сам с ума,
коль пишешь в мае мне: зима,
мед среди полдня спутал с ядом.

Прошу, не мсти  судьбе своей,
людей смиренных пожалей,
виновны только мы с тобою,
что наша речь наоборот,
что в пламени кричащий рот
простой не утолить водою...

* * *

Прощанье близится, всему назначен срок...
Как жить, что делать? Я бреду вечерним лугом,
слежу, как коршун в небе чертит круг за кругом,
смотрю, как заяц откусил, смеясь, цветок.
Я вижу бабочку – я наступить бы мог,
но прочь согнал... и есть теперь надежда эта:
золотокрылая запомнит в ливне света
хотя б на час меня и легкий мой сапог...

* * *

Как пластинка из пленки рентгена
в шестидесятых, ты помнишь, Димка,
жизнь, крутясь, отводила иглу постепенно
от центра, где одиночества дырка?
Ну, а если сегодня закрутишь обратно,
если пленку юности вспять раскрутишь,
как в воронку, музыка схлынет невнятно,
высунув одиночества кукиш...

ЗИМНИК

Мы по зимнику новому едем
на три свадьбы к заречным соседям.
Снега не было – только мороз.
Лед прозрачный за месяц нарос.
И под нами все видно отныне –
ходят рыбы в подводной пустыне,
блесны тускло блестят, якоря...
Я поехал в обозе не зря.

Вот и в жизни минувшей моей
стало всех под ногами видней.
И отца, что в могиле лежит, –
он был корочкой черною сыт.
И друзей, что погибли в Чечне...
Певчих птиц, что сгорели в огне...
Видно всё – красных лет новостройки,
флаги, фляги, сожженные строки...

Я замедлился, глядя сквозь лед.
Но кричит обогнавший народ:
ты провалишься! Только вперед!
Ох уж, сказочник! Троньте Емелю...
Их слова – как спасительный мед.
Ведь не каждый другого спасет.
Но я все-таки нынче помедлю...

ПРИВЕТ

Мне прислал привет один подонок –
чрез вторые уши и уста.
Ничего себе, скажу, подарок.
И наверно, это неспроста.
Хоть я видел-то его едва ли,
и минуты вместе не курил,
за одним столом не выпивали,
о политике не говорил.
А привет таков, что покраснеешь!
Обнимаю, мол, тебя, старик.
Передавший мне привет армеец
странно хмурясь, предо мной стоит.
Понимаю, на мое злосчастье
слухи полетят... но никогда
с тем говоруном я не встречался –
он из тех, кому и спирт вода.
То воюет месяц на Кавказе,
то по тюрьмам катится, как вор.
С красным флагом по Эльбрусу лазит,
в рыжей бороде с недавних пор.
Он из патриотов, парень темный,
хохотун в компании любой.
И теперь средь полночи бессонной
мне сидеть с тяжелой головой.
Коль послал приветственное слово,
до своих меня он опустил?
Что же сделал в жизни я такого,
подлость ли какую допустил?
Чем я умилил шалавью свору,
что готовы потянуть ко дну?
Не прознал ли он про нашу ссору,
про мою перед тобой вину?...

НОВЫЙ ГОД

Хотелось жизнью легкою
пожить, да сборы долги...
Магнитофонной пленкою
обмотаны все ёлки...
Тропа была не узенькой,
но замерло кочевье.
Умолкнувшею музыкой
опутаны деревья...

ДЯДЬКА

Евг. Попову

Не ждали дядьку мы зимой суровой,
но слышим ржанье во дворе и скрип.
На розвальнях приехал! Пес дворовый
полаял в конуре и враз осип.
Плыл пар от лошади и из тулупа,
который на крыльцо взошел хрипя.
И белый конус выдыхали губы,
и человек в избе явил себя.
Как Дед Мороз, весь в инее косматом,
он долго кашлял, к печке подойдя,
и от него разило самосадом,
он был беззуб и красен, как дитя.
Разделся, поклонился чуть иконе,
он выпил водки, хлеб жевал, как вар.
Но сильный был мой дядька – на ладони
смог удержать кипящий самовар.
Он без конца смеялся: я что мерин,
нам лишь овса да прочь от МГБ...
А спать устроился у самой двери –
мне, говорил, нет воздуха в избе.
Проведал в майке друга дорогого,
попоною покрытого в хлеву.
Мол, как, не забодает ли корова?
И снова лег с шапчонкою на лбу.
Вдруг перед сном завыл зачем-то песню
про ямщика, что замерзал в степи.
Потом он плакал. И крестился перстью.
И мама мне шептала тихо: спи.
Он странно говорил: не "класть", а "ложить".
И говорил не "сроки", а "срока".
Он старым был, он сильным был, как лошадь.
Он умер, не дожив до сорока...

* * *

Свет не может кончиться,
как кому ни хочется.
Пусть хоть в злобе корчится –
свет не может кончиться.
Не свеча, так свечечка,
не рассвет, так печечка,
не огонь, так книжечка,
где слово к слову нижется.
Клавиши ли музыки,
взгляд ли милой в сумраке,
звезды ли, что умерли,
но горят для публики...
Как кому ни хочется,
кем там ни пророчится
злая тьма-порочница, –
свет не может кончиться!.

* * *

Галине

Давай держаться на борту,
держаться страстно,
хоть ветер валит в темноту,
гнетет ужасно.
Давай держаться в облаках,
на гибких крыльях.
И в тесных зябких рудниках,
почти в могилах.
Легко и сникнуть, и упасть,
в слезах излиться.
Но пусть над шеей волчья пасть
напрасно злится!
Себя совместно сохранят
любовь и воля!
Безверье – смерть, унынье – яд.
Держись средь поля!
Держись на бешеном ветру,
в морозном мраке!
Ты не умрешь, я не умру –
напрасны враки!
Есть сладкий труд, сад на заре,
Есть тяжесть долга.
Давай держаться на земле,
вдвоем и – долго!

ПОРОГ

Эдуарду Русакову

Стоишь на пороге: ах, что-то еще позабыл...
Свеча – пригодится... и спички... две книги вот эти...
Письмо от нее, над которым ты в полночи выл...
Гагарин иль Пушкин в углу на советском конверте...
А что же еще? Ни к чему раскладушка-кровать –
там стелят не бедно зеленой травой муравою...
Ты черные вынул ключи и пора запирать.
Но стой, что-то было еще, на века дорогое.

* * *

Художнику А. П. Левитину

Оно так быстро исчезает –
не птица и не самолет,
а то, что мнится и витает,
восторгом тайным душу жжет.
Когда б запомнить было можно
всю бурю мыслей, жарких чувств,
рукою записать надежно...
но я никак не научусь.
Стою ослом среди стихии...
Но разве я один угрюм?
Да ведь и люди все другие
полны, как морем, чувств и дум.
И хоть вина мы наливаем,
и пьем его, не пряча глаз,
но никогда мы не узнаем
всего, что есть и было в нас.

* * *

Не удержался я от горьких слез,
поцеловал конверт и – бросил в ящик...
Ответа нет и нет. Стоял мороз.
Наверно, мой конверт подвис, примерз?
Что ж, подождем весенних дней щадящих...

* * *

Над речкою осины играют на ветру,
как золотые плитки под быстрою водой...
Ах, то ли это птицы мелькнули поутру,
а то ли это рыбки шарахнулись струей...
И только день ноябрьский всю правду обнажит.
Прозрачные миры разделит лишь зима...
Ну а пока щуренок поверх ствола бежит,
и птичка под водою летит, сойдя с ума...

ПОМПЕЯ

Река ушла за холм песчаный.
Берез как не было вокруг.
И около стеклянной чайной
гуляет одноухий друг.
Село мое совсем исчезло –
овраги съели, божья власть.
Хоть горе, говорят, полезно,
душа слезами облилась.

Где те начальники, вампиры,
этапов мрачных командиры,
мордастое политбюро?..
Нет виноватых. Мы тупея
легли под пепел, как Помпея...
теперь ты точишь зря перо.
России выпало зеро.

Зело обло... и ненавистен
нас окруживший волчий мир.
Но мы не там ли светлых истин
искали, затевая пир?
Наверно, мы наивны слишком.
Чужой совет всегда лукав.
Так выпей, звякнув мелочишком,
и жуй свой старенький рукав...

* * *

Не скажу, что непременной карою
нам грозит любой житейский путь.
Но сады становятся Сахарою,
если храбро реки повернуть.

* * *

Ветер ломит лес березовый,
роща старая скрипит.
Сок в изломах пенно-розовый.
Муравейник еще спит.
Свиристели плоской тучею
пролетели... гул во тьме...
Я желал бы долю лучшую –
быть тут древом на холме.
Чтоб на мне писали гвоздиком
про любовь, про чудеса.
Чтоб сожгли потом... и с хвостиком
я б умчался в небеса.
Доложил бы богу-господу,
что не бегал, как шакал,
что не лгал, не пил без просыпу,
с властью дружбы не искал...

* * *

Выпал снег. Я вышел из больницы –
оглядываюсь на свои следы –
я существую!..

* * *

Любовь порой игрушкой притворится...
но если ту игрушку расколоть,
она становится огромной птицей –
и разорвет когтями вашу плоть!
Так пусть живет в обличии игривом –
глазастой куклой, змейкой по губам...
Чуть поглупев, вы будете счастливым,
а ум.... зачем он в жизни нужен вам?

ТРУДНАЯ ВСТРЕЧА

Мы встретились, два человека,
средь сказочной чуждой земли.
Он спрашивал что-то, я мекал...
Друг друга понять не могли.
Я пробовал чуть на немецком,
а он на другом языке...
Мы были живые, но – не с кем
о розовой этой реке.
Про яхты, про желтое солнце,
про виноградную кисть...
Мы встретились, два незнакомца,
такими же и разошлись!

* * *

Я до самой смерти тебя завоевываю,
словно волк, завывая.
Снег тебя обмотал, окружил заволокою –
где ты там, моя золотая?
Может, лишь на краю этой бешеной сумети
позакинувши очи,
"я твоя..." мне шепнешь... а вы, прочие, думайте,
можно ль проще.

* * *

А что есть Муза? Друг мой милый,
порой она – милиционер,
тебя резиновой дубиной
не убивший, например.
Или неодетая девчонка
вопящая из "воронка",
что любит, любит, любит черта...
– Он отомстит наверняка!
Всё – Муза. Музыка и мука,
и дом твой узкий, и вино.
В цветах лежит старухой Муза.
Влетает бурею в окно.

* * *

Да, блистал ты не ярче, чем серенький грош.
Раб в душе, лишь за водкою гений.
Хватит плакаться, словно ты ждешь,
ну понятно же, ждешь возражений...
Вот сейчас первый встречный тебе закричит:
нет, ты делал великое дело!
Только пьяный в тебя вдруг швыряет кирпич
и глядит, наклонясь, отупело.
Ты лежишь на земле... о, большой демократ,
совесть малого микрорайона...
Над тобой облака на закате горят,
и танцуют дома из бетона...
Ну, а этот – признал! Чтоб себя оправдать,
начинает хвалить коммунистов,
а потом, прихватив твою сумку, – бежать...
Русь безумна. И ветер неистов.

* * *

Нет, я еще скажу, нет, я еще поведаю,
как нам далось легко, светло, как сон во ржи,
то, что на свете называется победою –
а почему? А мы не знали лжи.
Нет, ложь была, была, неслась над нами тучею,
и огненной реки шипела полоса!
Но шли дорогой мы, дорогой самой лучшею –
из глаз в глаза.

* * *

Юрию Кублановскому

В монастыре, припав к порогу,
иль в океане на плоту
в уединении подолгу
смотреть в сырую высоту.
И страстно вопрошать часами,
годами требовать, чтоб он
поговорил отдельно с вами,
терпеньем вашим изумлен.
И гневаться, что нет ответа
быть может лучшему – тебе?
Неужто он идет на это,
лишь снизойдя к большой толпе?
По мелочам не тратит время,
крутя вселенной веретье.
Ему смешно твое веленье,
высокомерие твое.
Но ведь с толпе, в гипнозе общем,
мы можем выдумать, что он
сказал нам что-то... Страшно очень,
что все обман и краткий сон.
И вот я тоже, тоже, тоже
уединясь, отворотясь,
в который раз, надменный Боже,
с тобой ищу живую связь.
Иль ты приходишь в час особый,
когда уставший человек
прощается с земною злобой
пред пламенем граничных рек?
Когда он ничего не просит,
за то, что жил, благодарит,
и вот тогда его возносит
тот, кто о страшном говорит...

ПОСЛЕ

1.

Ничего не говори.
Эти люди победили.
Прежде были тоже в силе,
но стеснял их свет зари.
Даже просто фонари
их пугали и томили...
Только в темном тесном мире
сладко жили, как цари.
Там свои у них законы.
Вензеля свои, погоны.
Даже музыка своя.
А теперь по всей России
страшно грянут духовые,
медный дух небытия...

2.

Нет, и с ними можно жить,
как под камнем червячечку.
Либо превратившись в точку,
им дневной звездой служить.
Можно жить и в их орде,
как сверчку за печкой жаркой,
утоляясь песней жалкой...
Но свобода, воля где?
Иль такие мы с тобой –
нам любой порядок скучен,
мы привыкли, что надкушен
пряник купленный любой...
Нам бы песню да простор...
и гори все синим дымом...
Нас давно прозвали быдлом.
И на этом кончим спор.

3.

Ну а как же за холмом,
за хрустальными морями,
за цветочными холмами
наши братья прямиком,
подхватив язык чужой,
стали цветом той державы,
частью той, не нашей славы,
и великой силы той?
Те же бледные блины
ели с чаем, очи долу.
В те же прыгали штаны,
собираясь утром в школу.
Значит, сами мы себя
не ценили, не умеем?
Вот имеем, что имеем,
облик нищий возлюбя.
Это церковь виновата?
Поп-то в злате ходит сам.
А кремлевские палаты,
где гуляет сам с усам?..
Это гибелью чревато.
Пламенем по небесам.

* * *

Не смеха жажду я – печали,
когда горит вокруг земля.
Над чем так долго хохотали?
И я здесь хохотал, и я...
Коль попадет смешинка в горло,
мы ничего не пощадим.
Но что ж глазам темно и горько?
Опять над родиною дым?
Не в дыме дело. Слезы это...
рождает их великий смех,
когда смеешься против света,
когда он – грех.

СТАНСЫ

Что гонит в спину, что толкает
с утра в пучину иль в огонь,
который воет и алкает...
Куда бегу, как старый конь?
И для кого, чего во имя,
с какой обиды иль тоски
я даже и в цветочном дыме
пишу угрюмые стихи?

Век миновал, по крайней мере,
как мой отец, из бедняков,
увидел счастье в револьвере
под знаменем большевиков.
Впервые в сапогах кирзовых
и в новом кожаном пальто
он шел, не пряча глаз лиловых
и мстил, не ведая за что...

Да как за что? Ведь он татарин,
осмеянный в любой толпе,
теперь был важен и фатален
под звездами ВКП (б).
Герой вчерашних анекдотов,
он думал: станет наравне
средь всех недавешних холопов...
Но нет любви в большой стране.

Здесь даже русские не дружат.
Лишь оказавшись вдалеке,
поют в слезах, сомкнувшись туже,
о Волге-матушке реке.
А здесь, в разорванной России,
хлебают красное винцо –
обиженные и пустые,
как Фабержеево яйцо.

Доброжелательность была ли
хоть где-нибудь когда-нибудь?
Высмеивали, убивали,
и можно ли просить: забудь?
Вот отчего тоска и злоба...
вот почему горит Кавказ...
и мирное любое слово
вдруг чем-то оскорбляет нас.

Не замолить в церквах, мечетях
взаимных распрей и обид.
Пройдет, наверное, столетье,
покуда будет он убит –
слепого недоверья вирус...
Вся наша боль – ему как мед,
как солитер, он в каждом вырос.
И только с нами он уйдет.

* * *

Молодежи больше с каждым днем.
И девиц, и юношей надменных.
Мы с тобой смущенные бредем –
помешали в их пирах священных.

– Кто там? – смотрят сумрачно с горы.
И прошли мы рядом осторожно.
Были мы бедны, но и щедры.
Объяснить им это невозможно.

Нам не нужен с водкою стакан.
Хлеб у нас и дома свой найдется.
Я б хотел услышать: старикан,
как вам в нашем космосе живется?

Я б ответил: знал я долгий труд,
жизнь моя сгорела подчистую.
Но и я старался свой хомут
не ронять, задрав башку седую...

Той России нет в последний раз,
и архивы даже все сгорели –
так считайте: не было и нас...
Вы же с неба, ангелы, слетели.

В ДВЕРЯХ

Памяти Виктора Петровича Астафьева

– А вы сюда от имени кого?.. –
меня спросили. (Эти люди строги.)

Сам по себе, как человек с дороги,
не означал я, видно, ничего.

Что я ответить мог? Со мною власть
особой дружбы не водила точно.
Любовь твоя, как ниточка, непрочна.
И ненависть душе не привилась.

– Так говорите поскорей! – И я
назвал жука, что утром полз тропою...
синичку, ту, что книзу головою
пила дождинку в хвое с острия...
змею, змею, конечно же, назвал –
в узоре нежном, темно-золотистом...
и белку, белку, что под солнцем мглистым
перелетала наш лесоповал...
Еще не все! Я волка позабыл,
с блеснувшими средь сумерек глазами...
и рыб в реке, особенно же в яме
там есть осетр, насупленный, как бык...
Но прежде – я от имени того,
кто видит всё через леса и горы,
кто не простит пустые разговоры,
коль пользы никакой ни для чего...

– Ты так бы и сказал: от прокурора
и всякой мелкой челяди его!

Шагай! – И я переступил порог.
Но разговоров их понять не смог.

ВОСПОМИНАНИЕ ПРО КРОВЬ

Зэк на прощанье чиркнул бритвой
себе могучее плечо, –
чтоб друга одарить кровинкой
в ладони – вот, держи еще! –
идешь на волю, к людям, к свету?..
На память я дарю тебе,
коль ничего дороже нету,
что я имел бы при себе...

И я подумал: в мире этом
приходится и нам, поэтам,
порой прощаться точно так...
Особенно – с Отчизной милой.
Ведь для нее, глухой, двужильной,
всё в жизни прочее – пустяк!

* * *

И что ж теперь – сидеть реветь,
как в год безъягодный медведь?
И слезы лить, как старый дождь?
Ведь ты живешь.

Ну, нету больше той страны,
большой длины и ширины,
мы все – как в комнате теперь,
захлопни дверь.

Дебил соседний с огольцом
нам в окна метят огурцом...
Не отвечать же среди дня
комком огня?

Что юность глупая ушла –
что старость, как старуха, зла –
ведь это так во все века...
Терпи пока.

Придет красавица твоя,
скользнет под мышку, как змея,
и объяснит, в лицо дыша:
жизнь хороша.

* * *

Корявые и злобные слова –
пора их сжечь.
Пусть будет как земля и как трава
простая речь.
Любой ребенок верно говорит:
Звезда. Вода.
А если плачет маленький навзрыд –
в душе беда.
А мы, и плача, старенькие, лжем.
Под смех: ура.
Был век такой – гигантский перелом,
забыть пора.
Но что ж любой так медленно бредет,
как шмель в росе?
Нелеп как кукла. Кто же кукловод?
Друг другу – все...

* * *

Прилетела синица и спела
торопливую песню свою.
И за это короткое дело
я крылатую гостью кормлю.
Прилетел и задумчивый ворон,
опустился на ржавый сучок.
Что он ест? И каким разговором
он меня бы обрадовать мог?
Он ведь землю с небес созерцает?
Что ж он видит такого с небес,
что совсем рассказать не желает?!.
Сыру взял – и угрюмо исчез...
Может, думает горькую думу
про меня, про тебя, про людей...
Да не хочет ненужного шуму.
Со словами еще тяжелей.

* * *

Прости меня за все мои измены
до нашей встречи в юности шальной.
Когда бы знать... Но были так мгновенны
они в сравненье, милая, с тобой!
Как солнечное, может быть, затменье...
А ты пришла – а ну, шалавы, прочь! –
остановила в мире все движенье,
установила сладостную ночь.

* * *

Закричал, лишь появясь на свете...
Испугался предстоящей смерти?
Но ведь только год  назад всего
он был там, где нету ничего!.
Что же? Если даже ты на сутки
родился, как бабочка вон та,
понимаешь мигом, что не шутки
распознать, что сзади – темнота...
Грозная вихрящаяся вечность...
Но ты есть! Твой рот, твой ноготок...
И какая ж, милый мой, беспечность –
глупо жить. Хотя огромен срок.

* * *

Живем и не верим, что вправду живем.
Все кажется – сон, и когда мы проснемся,
увидим: толпою в пространстве ночном
летим на далекое красное солнце.
Безмолвно слоны, крокодилы летят,
летят черепахи, дельфины и змеи...
Нам некуда деться! Нельзя нам назад!
Там пусто – лишь только огонь и траншеи.
А солнце – да сменит свой гнев на любовь!
Раскроет объятья, как сад первозданный...
уста утолит нам прохладой туманной...
и общею матерью выступит вновь...

* * *

Наслаждаюсь одиночеством:
лес, малина да репей.
В небесах шмели проносятся,
рядом едет Енисей.
Я уснул в траве, как маленький...
скачут птицы, учат петь...
и наверно, это маменька
в старой шубе, как медведь...

ЧЕРЕЗ 40 ЛЕТ

Антону Нечаеву

Я б так хотел, чтоб все они вернулись,
мои соседи – в новое село,
с тех сталинских, краснознаменных улиц,
где в окнах не у каждого стекло,
где, если рухнет молния на крышу,
соломка, мигом высохнув, горит,
где я с утра и под подушкой слышу,
как на столбе центральном гимн гремит...

Увы, хоть и мелодия все та же,
и красный флаг вновь ходит по стране,
но нет народа... не осталось даже
учительниц бессмертных... где они?
Здесь фермеры из города... их дети
нарядные пред лужею стоят...
Здесь иностранцы по новейшей смете
скупают землю – черный шоколад...

Нет, никого я не виню отныне.
Я тоже убежал. К чему суды?..
Осел в очках, хожу в родной пустыне.
Хотя другим здесь видятся сады.
Здесь всё другое: двери здесь – стальные,
как в Польше – окна, как в Китае – верх...
Теперь пора бы и самой России
переменить название навек.

Чтобы не ранить душу непрестанным
напоминаньем о глухой судьбе...
Иль выгнать нас – чтоб по дальним странам
мы раскатились сами по себе.
Цыгане! Верно, мы не понимая,
что ждет нас, так любили страстно вас!
Ты спой мне, дева, дерзкая, чужая!..
Бери в ладонь – моей слезы алмаз!

Бери, бери! И стану я холодным,
циничным и веселым, так и быть.
Коль повезет – богатым, нет – холопом,
умеющим под вечер день забыть.
Бери, бери, я приплачу рублями,
но только забери... чтоб никогда
не жгла мне веки долгими ночами
проклятая соленая вода.

СИЛЬНЫЕ ЧУВСТВА

Читали в книгах про измены
и усмехались про себя:
про нас не скажут, что несмелы,
мы не падем, друзей губя.
Начнется ли террор режима
или кровавая война,
но честь для нас не струйка дыма,
и как бессмертье нам нужна.

Но вот явилось время хлеба,
почти дешевого вина.
Здесь предавать совсем нелепо.
Так что ж душа твоя темна?
За место красное под солнцем
или за зонт в лиловый дождь
деремся, милые, с позором,
а на укор готова ложь.

Ведь не в узилищах Лубянки,
где пуля и фонарь в глаза,
а предаем во время пьянки,
или молясь на образа.
И на кону – не радость близких
иль жизнь любимая своя,
а лишний рубль, бутылка виски,
на новый год в цветах свинья.

СТАРАЯ МАТВЕЕВКА

Тогда светало ране...
Но по тому лучу
я до сих пор в чулане
пушинкою лечу...
Иль вдруг в тени лиловой
я с Зорюшкой коровой
у ночи на краю
растерянный стою.
И крик мой, что соседи
горят, и ветер к нам,
еще звенит на свете...
Я это не отдам.

* * *

Вот и нет Астафьева Виктора –
так себя он в шутку называл.
И не будет на земле повтора –
это все же не лесоповал.
Это пострашнее: мир огромный
детских озарений и обид,
а еще и ненависти темной
ко лжецам – весь этот мир убит.
Фронтовых друзей ночные крики...
красные бинты... голодный год...
все ушло навек. Остались книги.
Но прочтет ли их когда народ?
Он стоит, нетрезвый, оскорбленный
правдою жестокой о себе.
Лестью комиссаров умиленный.
И готовый, как всегда, к борьбе.
Чтоб не отбирали хоть картошку.
И за негритянские права...
Разве здесь сгодятся понарошку
огненные Виктора слова?

* * *

Это счастье – день слепящий
над мостками, над водой,
не во сне, а настоящий,
весь просверленный пчелой.
И твоя, твоя живая
тайна, девушка... она
как огонь,  почти нагая,
и уже почти жена.
И о чем ее ни спросишь,
улыбается в ответ...
И совсем не скоро осень,
может, и зимы-то нет.
И болезней нет, и смерти,
и конечно, злой молвы...
Рассуждать при ней не смейте,
вы, всезнающие, вы!..

* * *

Как тот осел, еще недавно гордый,
а нынче весь до хвостика облез,
с комком травы, подвешенным пред мордой,
шагаем мы сквозь бешеный прогресс.
И если нас в пустыне пожалеют,
устроят с этим лакомством привал,
увидим мы:  не травка зеленеет –
художник нашу радость рисовал...

* * *

Трудная речь... препинанье заики...
мысль тяжела, как в мозгу гематома.
Как же мне выдавить, вымолвить крики,
те,  что услышал я в поле и дома?
Мы не привыкли к речениям грозным.
Только лишь в книгах с испугом читали.
Щебетом птичьим и шумом березовым
ропот страны передашь ты едва ли.
Кровь пролилась... и от вопля земного
рвутся в ушах у меня перепонки...
Как же все тихо теперь! Будто снова
мир и покой... только тени как волки...
только неслышные катятся толпы...
красные падают под ноги розы...
И уступают каленые строфы
место для белой и ласковой прозы.

* * *

Когда снегурочка растает,
останется одна вода,
ну щепка вместо губ простая
и всяческая ерунда...
морковь, бумажная корона...
да что мне знание мое?
Я подглядел, как потрясенно
ребенок смотрит на нее.
Она стоит вся в белом свете,
в облатках красных от конфет,
и нет огня на белом свете,
что уничтожит этот свет.

ЛИЦЕЙ

Дают звонок прощальный. Ученицы
красавицами стали – отвернись...
Ученики уходят, хмурят лица
лишь для тебя... их ждет иная жизнь.
Да, Пушкина и Лермонтова помнят.
И про дуэли писаны эссе.
А ждет их жизнь, веселая, как подвиг!
Но почему ж столь беззащитны все –
и столь прекрасны? Иль глаза, учитель,
преображают тех, кого растил?
– Я вас люблю... но, милые, учтите:
порой страшнее шпаги – след чернил...
Страшнее пули – письмецо во мраке...
Страшнее яда – ревностная месть...
Ведь ничего не изменилось, враки, –
кто нежен – гибнет. Было так и есть.

* * *

На заре в окно сквозило,
вышел к вишням недозрелым...
Здравствуй, красное светило!
Через час ты станешь белым.
А чтоб цвет страны сменился,
век понадобился страшный.
Кто-то пил, а кто молился,
кто-то бился в рукопашной...
Ах, о чем ты, мать честная,
в этот час твердишь прекрасный,
вишенки перебирая –
шарик белый, шарик красный...

* * *

Весною снег – в веснушках, соринках,
слетают сучья в шуме лесов...
Сугробы в седлах наших тропинок
выше сугробов, где нет следов.
Где не ходили – снег быстро садится,
проглянет почва, обсохнет пень,
а тропка долго будет светиться,
следы растают лишь в теплый день.
И ты закричишь: – Прилетели птицы!..
А где мы были-бродили с тобой –
там тень лишь синяя вьется, дымится
под жарким солнцем, под стайкой живой....

* * *

И вот человек попадает в беду.
С ним зависть людская сыграла сурово.
Мне стыдно, когда на свиданье иду.
Что я принесу? Утешения слово?
У тех, кто вовсю клеветал на него,
с бородкой в пенсне из Москвы адвокаты.
Большие там деньги... пиастры, дукаты...
А мы соберем – так всего ничего.
Держись, говорю. Я держусь, говорит.
И генпрокурор говорит на экране
о чем-то хорошем, потея, как в бане,
он час говорит. И никак не сгорит...
О, нет, я сейчас говорю не про месть
обидчикам лживым... нет, я не о мести,
а только о том, что ведь боженька есть,
пусть даже покуда в неведомом месте...

БЮСТ

По-над Сибирью набаты не бьют.
Свыклись с судьбой полосатой.
Вот открывают под музыку бюст...
Здравствуйте, Коба усатый!
Как же мы рады! Конечно, не зря
праздник на этой неделе.
Хоть и царили вокруг лагеря, –
видно, не все посидели.
Хоть и ярчайших поэтов, крестьян
мялка чугунная мяла,
но поднимается вновь истукан...
Видно, расстреливал мало.
Хоть и всем лучшим ученым страны
в тюрьмах вбивали здоровье,
снова сверкают глаза сатаны.
Кровушки хочется, крови...
Как, наслаждаясь, он судьбы вершил!
Столько душевного жара!
Мало своих генералов душил.
Ранняя смерть помешала.
Что говорить про бездомный народ,
да вспоминать о парашах?..
Люди Зюганова! Смело вперед!
Ваш возвращается праздник!
Около бюста застыли свои!
Да для прикрытья старушки.
Вы – бизнесмены теперь, се ла ви,
в "мерсах" на нежной подушке.
С радостью смотрите, верой сильны,
как вылезает из гроба
экспроприатор всех банков страны
генералиссимус Коба.

* * *

Всю ночь на Родину дорога
мне снилась, будто жил вдали.
И вот стена... пригнись немного –
нора почти что у земли.
Я опускаюсь на колени...
сдираю горб и плечи в кровь...
Быть может, в этом есть смиренье.
А может, это есть любовь.

* * *

"... и порвется серебряный шнур".

Библия

Было всё – и король-самодур,
и чума средь пылающих улиц...
Не порвался серебряный шнур,
звенья времени не разогнулись.
Войны длились по тысяче лет...
поржавели забрала на мордах...
И воды не отравленной нет...
Но любовь поднимала из мертвых.

Власть захватывал хам-балагур,
топоры по стрекозьи сверкали.
Но порезать серебряный шнур
удалось хоть однажды едва ли.
Мы сегодня читаем с тобой
поучения древних столетий.
Им не страшен костер и разбой –
мы запомним сокровища эти.

Сын отца не обидит и мать,
брат сестру не отдаст на погибель.
Это нынче пора понимать,
слишком часто во славе – воитель.
Слишком жарким стал красный огонь,
слишком черными сделались бездны.
Защитит лишь родная ладонь,
хоть ладони любви не железны...

Если даже и вождь наш уснул,
и дожди многолетние льются –
не прервется серебряный шнур,
звенья времени не разомкнутся...
Если даже взойдет Помпадур,
кровь людскую лакая из блюдца –
не прервется серебряный шнур,
звенья времени не разомкнутся...
Современник мой, нынче ты хмур,
но уверенно вымолвил снова:
не порвется серебряный шнур,
мирозданья живая основа!

* * *

Среди густого снегопада
в невзрачном городе чужом
вдруг ты отстала и пропала...
и я во тьме застыл столбом...
– Ты где?!. – но исчезает голос...
Бегу, ищу – да где же ты?!..
Никто не видел? Тьма и холод,
все окна чужды и пусты.
И вдруг бежишь в метели темной...
– Ты?
– Я!..
          Стоим в краю чужом,
как будто мы и не знакомы...
все годы счастья были сном...

* * *

Содрав, как змей, померкнувшую кожу,
бегу прилечь к сверкающей траве.
На то, что было, нынче так похоже,
с грозой молниеносной в синеве.
С набухших веток, снизу прицепившись,
синички воду медленную пьют.
И ты опять стихи с восторгом пишешь,
и ноготь сбитый синь, как изумруд.
И каждый цветик под арбой любою,
и рокот самолета вдалеке –
все сладостно, любимо так тобою...
Тень иль змея скользнула по щеке.