ТОЧКА ОТСЧЕТА
Париж, 1999–2000

* * *

Постою на улице, покурю.
Пусть в карманах кожанки по нулю.
Пусть на убыль в банке локальном счет.
Улица холодная. Что еще?

Медицинских знаний неполный свод.
"Риновирус в капсуле".
                                        Перевод:
Раздают по карточкам сквозняки
Продавцы катаров окрест реки.
А река, как сыворотка, к утру.
А звезда вчерашняя – тусклый трут.
Я звезду погасшую докурю,
Запущу окурком ее в зарю.

Постою на улице скучных лет.
Вспомню слово детское: "пистолет".
Пистолетик, ласточка на катке,
На коньке, скрежещущем по реке.
А река, как наволочка, к утру.
Я не помню, где и когда умру.

В честь кого-то названа улица,
Не Улисса, так хоть Маргулиса,
Гражданина в сереньком котелке,
Что спускался с удочкою к реке.
А река, простужена на ветру,
Не дождется суженого к утру.

РУССКОЕ КЛАДБИЩЕ СЕНТ-ЖЕНЕВЬЕВ ДЕ БУА

Лебединая песня за мятной строкой
Эпитафии, ветер с окраин
Раздвигает чащобы забвенья, доколь
Смертный одр не покажется раем.
Режет медленный поезд на Сент-Женевьев
Предвечерья натруженный камень.
Вот тебе и Эдем – без Адамов и Ев –
где живет человек неприкаян.
Будь земля тебе пухом и прахом, вразброс
Лепестков у кладбищенской урны,
Где окурки от взятых в кредит папирос –
Всё наследие нищей коммуны.
И уж если спускаться во мрак натощак, –
Темнотою насытиться вдоволь,
Когда в праздничных галстуках и при вещах
Стихотворцев хоронят бредовых.

ОБЛАКА

Весь месяц лежат медвежата
На небе – смотреть и смотреть –
Пока не застукал вожатый,
Известный по имени Смерть,
И в лагерь почище Артека
Пугливых юнцов не погнал.

Что дальше? Фонарь и аптека,
Картошка и школьный пенал...

Есть в жизни деталь при разборе
Больших неисправных часов,
Колесико, винтик, не боле,
А то и подавно – песок.

Разложит на опытной длани
Старьевщик простой механизм,
Починит часы, и останет-
ся лишним тот шпунтик.
                                        Всю жизнь
мерещится въявь и такое,
что с толку сбивает не раз.

Ласкают в Артеке левкои
Канон разорительных фраз.
Учащихся хор в мюзик-холле.
Твардовский, живущий внутри
Учебника.
                    Вот что в приколе.
Еще раз урок повтори.

И вспомнит, спустя четверть века,
Вьетнамец, попавший в астрал,
Как в страшном сплетении веток
Один медвежонок застрял.
И рисовой ночью ханойской,
Вдали от зеленых засад,
Он вскочит и, шмыгая носом,
Полезет звонить в зоосад.

* * *

Так черный лебедь моего зонта
Отталкивался от черты тумана,
Но за чертой не видно ни черта –
Лишь музыка дождя для меломана.

Вернись домой, включи себе Чижа
И начинай раскопки в секретере,
Пока за темной шторкой госпожа
Выкрикивает: "Терри, Терри, Терри!"

А дальше – осень, заскорузлый лист.
Художник мостовых, скрипя зубами,
Макает кисть в бензиновую слизь.
Ханыга хмуро пробки расшибает.

Не я придумал их, и не они
Подняли зонт мой, точно флаг сиротства,
Под коим обездоленные дни
На выдачу любви встают по росту.

Вот уличное: допплеров эффект
Сирены, пробежавшей по октаве,
Для нытика, сидящего в кафе
При валидоле, если сердце давит.

И день-деньской зовут одни – собак,
Другие – музу и набор причастий.
Так в воду бросит денежку рыбак,
Чтоб самому же выловить на счастье.

* * *

За рабочий стол не садись, постой,
А залачь усы, повяжи платок
И – скорей за дверь, где стоит густой
Волглой осени лиственный шепоток.

Пересмешник. Зяблик. Снегирь на пне.
Человек, как особь, бескрыл и тих.
То в тростинку дышит в подводном сне,
То дымит носогрейкой, слагая стих.

Человечья осень совсем не та,
Что у птиц бывает.
                              На склоне лет –
Лишь усы да галстук да пустота
В холодильнике, опричь трех котлет.

И еще способен он, поглупев,
Полюбить и Уордсуорта, и Парни,
У ирландских бардов – хмельной припев,
У Мартина Бубера – свод брехни.

За рекой державинской ледяной
В перспективной сини стерня и лес.
Облачайся в осень, жилец земной,
На квартплату едва наскребший жилец.

* * *

Юбилейный венок голубей на сухом пятачке.
Партитура дверей в продуваемой гарью квартире.
Если это – урок, нас уже вызывали к доске,
Подсказали ответ и со смены второй отпустили.

У высотки дробь семь корпус десять, как маленький паж,
Умудренный застенчивой памятью школьных линеек,
Ты – частица распада, виновник житейских пропаж,
Коченеешь внутри и вокруг тебя все коченеет.

Не в безоблачном детстве, а там, где твои облака,
Как отары античных божеств, над землей проплывают,
Одноклассник Олег, тоже мастер валять дурака,
В них кидается галькой и – диво! – почти задевает.

Вот монетка в ладошку. Взгляни на меня, уходя,
Персонаж всякой первой главы, испытавший досрочно
Одиночество, как притупленное чувство дождя,
Выпадающего за окном в тихий час неурочный.

Твой пароль – лишь команда к отплытью, которую ждет
Пароход, закипевший у пирса, прощаясь с тобою.
И, безмозглый философ, ты понял, что время идет.
Кто-то за руку время ведет, стиснув руку до боли.

Одноклассник Олег, чья стандартная кличка "хомяк"
Не мешала ему развивать свое тело в спортзале,
Марширует по жизни, почти никому не хамя,
Программист или врач или – что там еще предсказали...

У высотки дробь семь корпус десять в начале пути
Шумный праздник готов перейти в затяжную сиесту.
Только этот прожиточный минимум стоит спасти,
Только ранней весны городской крепкий запах в подъездах.

Только то, как под вечер майоликовой бирюзой
Небосвод на цементные блоки с дождем полиняет,
Как седой чародей дребезжит допотопной фрезой,
Как меняется все, что уже ничего не меняет.

МОНМАРТРСКИЙ ЦИКЛ

I.

Он бежал, сломя голову, а точнее,
С головою в руке,
Сжав эфес в кулаке, на ходу коченея,
К воспаленной реке.
У реки рукава, засученные ветром
Из долины разлук.
У реки Саломея под деревом ветхим
Ждет любовных услуг.
Он бежал, обретя дар движенья посмертно,
Жизни отнятой враг.
В обезглавленном небе светило померкло
И скатилось в овраг.

II.

В саду монмартрских поэтов
Беседка, густорослый плющ,
Следы расклеенных питетов
И чернозем кофейных гущ.
Бесславный адрес в бытность предков
Почтовым службам незнаком.
Листовкой, маркой, трафареткой
Он размножается тайком.
Отпел Жакоб своих собратьев.
Косноязычный шелест лип
Роняет листья – не собрать их
В седом саду келейных клик.
Еще зимует в нем зверинец, –
Что "Гибкий кролик", "Черный кот",
Что прочие – их иск отринет
Судья-садовник. Но уход
Преображает уходящих,
Как будто сделался чужим
Для убедительности вящей
Пера двоящийся нажим.

III.

Позовут домой из теплых окон
Во дворе пасущихся детей;
Подгулявших вытолкнут гостей,
Разомкнут кольцо электротока,
Заведут кота, проголосуют
За социалистов, выпьют чай...
Все, что исчезает невзначай
Поступью босою в ночь босую.

На Монмартре жил Иоселиани.
И еще приятель Костик жил,
С нищетой крамольною дружил.

Подыграй мне, муза, на баяне.

Хорошо не там, где тебя ждут, –
Там, где сам чего-то ожидаешь,
Остальным жильцам надоедаешь,
Узнавая мостик и редут,
Черный ход и торную тропу,
И – себя на праздничной открытке,
Где фотограф невеличкой прыткой
Ослепил разгульную толпу.

* * *

С засвеченной веранды виден сад.
Тропинкой, обмотавшей три усадьбы,
Идет субъект, немолод и усат;
Худая тень его плетется сзади.

Вот так, должно быть, выглядит и твой
Поэт, фанатик залежных мелодий.
Он проворонил транспорт гужевой,
Оставшись с носом, как герой Коллоди.

Иди, пока ведет тебя тропа.
Пиши, пока боишься безъязычья.
Просыпалась из времени крупа
Мышиным семьям лакомой добычей.

И лишь химера жизни так сильна
И безответна в сумраке Тешуба
От мира отделившись, как волна,
Отслаивалась от морского шума.

ОДЕОН

Здесь когда-то (в двадцатых) был литературный салон.
Парикмахер укажет на фотографию слева.
Небосвод просочится через дырявый заслон,
Сохраняя запах и вкус французского хлеба.

Ты кончаешь читать и кладешь свою книгу на стол.
Я кончаю мечтать, засыпая в соседней квартире.
За крахмальным окном, как тюлени в альбоме Кусто,
Три упитанных тучи в сужающейся перспективе.

Оприходован сыр, оставляемый мной про запас;
Оприходован дождь, расцветивший углы Сен-Мишеля.
Поднебесной пилястры полупрозрачный топаз
Омывает листва. Тишину омывает шелест.

Как ожившие статуи, движутся певчие дни,
Поравнявшись и обогнав нас в разбуженном сквере.
Торжествуй, Одеон горемычный, шипи и звени
Антикварной пластинкой, банальной капелью в преддверье.

Слишком долго выслушивал я ровный скрип тишины.
Не грусти, погляди на плеяды надмирных веснушек.
И не спорь, дорогая, я прав, мы друг другу нужны,
Потому лишь, хотя бы, что больше никто не нужен.

СЮРРЕАЛИСТИЧЕСКИЙ ЭТЮД

галлюцинации походка
по безалаберным мазкам
в ковше руки качнется лодка
с лебяжьим пухом по бокам
секвойи пышной оперенье
мизинца украшает ствол
а вглубь холста скользит без тренья
прекрасный фигурист Эол
его коньки покрыты тиной
из поднебесных мутных вод
и словно ветку апельсина
несет он снов громоотвод
на внешней стороне ладони
вниз головою город спит
в дыму церковных благовоний
под шепот разношерстных свит
шагает Убу-император
помахивая хоботком
и вспоминает смерть Марата
купец в бассейне с коньяком

весь город спит его тревожить
не станет гарпий строгий клин
глотает пламя маг пригожий
а выдыхает белый сплин
в кафе "Куполь" на Монпарнасе
(на юго-западе холста)
сюрреалистов шумной расе
предъявлен счет на два листа
артисты роются в карманах
но – вместо денег в них песок
и вот бедняга Эрнст барману
дает души своей кусок
тот пробует на зуб умело
а рядом жадный клюв раскрыв
сидит бухая филомела
что вдохновляла нервный срыв
о Сигизмунд как ты здесь нужен
дай старина мне под процент
метафор и возьми на ужин
мной не законченный абсент

* * *

Серые волны с откатом за край небосвода.
Стебли фонарные. Мусорщик на Дюрантон.
В стылой ночи, как в петардном дыму, воевода
Спит-почивает, сменивши мундир на хитон.

Здравствуй, метро номер шесть, ледяная улитка.
Рожками фарных лучей шевели в полумгле.
Под скорлупой января твое тело прилипло
К трассе, проложенной в небытие на Земле.

Транспорта звездная карта – предмет для оракул.
Здравствуй, такая-сякая парижская жизнь.
Всякий потомок дворянства, одетый в каракуль,
Верит в тебя, о, торжественный анахронизм.

Вот он идет, рассыпая шаги, как монеты,
Вот с умиленьем глядит куртизанке вдогон...
Звезды Ван Гога плывут, золотые ранеты,
И безвозвратность садится в последний вагон.

Будь я романтиком, я настрочил бы депешу:
"Друг Полифем, этот мир одинок, но правдив".
В утренней дымке курьер появляется пеший,
Почту летящего времени опередив.

* * *

Замри и помни этот чистый дом
В немом кино (экран провис над нами).
В седое поле нетяжелый камень
Мной брошен был. Его найдешь потом.

Замри. Облезлый полудачный дом,
Как свято место, пустовать не волен.
Седое поле, перекати-поле...
Чем перепуган ты? И чем ведом?

Там под прицелом денного луча
Две лошади стоят (мы оглянулись).
Там по бокам дни, словно ивы, гнулись,
А в доме ждали за полночь врача.

Замри и выжди. Не найдя коней,
Курьер в пустом кармане ищет слово.
И – взрослый сын – под веткою еловой
Стою в зеркальном сне, где всё сильней
Качает ветер – помни и замри –
Здесь всё, кроме меня, качает ветер.
Хвостом виляя, выбегает сеттер.
– А это что за камень? – Лазурит.

Вот почтальон везет велосипед.
Скребется пес. Письмо вручают маме.
Я не умею бросить в поле камень.
И девочка мне напевает вслед.

ИЗ АРТЮРА РЕМБО

Сквозь вечернюю синь выйду летней тропою,
где щекочет пшеница, по тонкой траве,
свежесть грез и земли чуя голой стопою.
Пусть купается ветер в моей голове.

Ничего не сказать, ни о чем не подумать,
но войдет в мою душу любовь в этот час,
когда с далью сольюсь, как богемный безумец,
счастлив в мире земном, как от женских ласк.

* * *

Так длинен театральный наш сезон,
И, если разложить по пунктам вехи, –
Японский грипп, парижские орехи,
Манхэттена щербатый горизонт –
То может получиться репортаж
Вполне достойный критики невинной.
Ну, скажем: "В фильме 'Восемь с половиной'
Присутствует нескрытый эпатаж,
Ибо, подняв глобальные вопросы,
Художник лишь копается в неврозах,
Разумной мысли не родит никак,
А бедный зритель снова в дураках.
Сам мир искусства в золоченой раме
Художнику давно осточертел.
И все это излил он на экране,
Поскольку фильм и ставить не хотел..."

Звезда кино в нелепом многозвездье,
Усни, художник, отойди ко сну.
Все вести о тебе и все безвестья
Я из газет вчерашних почерпну.
Но не узнают ни лукавый маг,
Ни пристав, сколько денег под подушкой
Ты прятал, чем шуршал в чужих домах,
Куда ходил по вечерам с подружкой,
О чем просил, что подтверждали хором
Доверенные лица в зеркалах,
В числе которых был и я, феллах
В твоих полях, где правит не Аллах,
Между равниною и косогором.

* * *

С гипотенузы лестничных пролетов,
Как с детской горки, съехать в полумрак
Парадного, где сменщик недалекий
Сражается с болезнью "жакший рак".

Люблю весну, особенно в Европе,
В кафе Дезар предтрапезный ломоть –
Полакомись! – но официант торопит,
Смеряя взглядом, "чем могу помочь?"

Нащупав в брюках франк и три сантима
(хоть брюки те на вид почти фирма),
С соседкою переглянусь интимно
И закажу – всего, что задарма.

Пусть вышвырнет меня лакей милейший.
Я поброжу вдоль скомканной реки.
Там ясовка, как розовая гейша,
К моим ногам роняет лепестки.

У выхода из мертвых коридоров
Подземки новоявленный Орфей
Читает стих на языке литавров,
Раскачивая кожаный портфель.

"Passons, passons puisque tout passe...", а дальше
И сам Гийом не в силах дописать
Пролог, что с еле уловимой фальшью
Метался эхом в призрачных лесах.

Бумажный крейсер убирает сходни.
Се есть Париж, се есть культурный пласт,
Мишень, в которую фотоохотник
Прицелился, сгущая левый глаз.

Кто был в Париже молод, тем острастка
Его потерь нужна, как смерть во сне.
Стена тоски и свежая покраска
На куртках, прислонившихся к стене.

И тротуар, пупырышками пемзы
Соскабливающий с кроссовок след.
И связь времен, что незнакомый вензель,
Покуда память носишь, как браслет.

* * *

Во вторник подыскать работу;
К субботе получить расчет.
Потом еще одна суббота
Водой по желобу стечет.

И вот, свыкаясь с пресной мыслью
О том, что каждый человек
Есть остров, ты готов причислить
Себя к таким (атолл ли, мыс ли)
Оазисам, где на рассвет

Приходится по три заката,
По восемь пятниц на Крузо,
И мореход, оставив карты,
В безлюдный мир направил взор.

Морей глубокие морщины
Сгущаются в одну волну.
Авось и вынесет пучина;
Я к брегу скользкому прильну!

А там – угробить четверть века,
Сооружая ту ладью,
Что возвратит тебя, калеку,
В реальность скудную твою.

И с виноватостью нелепой
Глазеть на танец вялых туш,
Попав при выходе из склепа
Под мартовский контрастный душ.

ПОЧТИ СЕКРЕТНОЕ ПОСЛАНИЕ

Парфюмерные салфетки
фанк-н-джаза на Клиши.
Сядь с чернильницей в беседку,
напиши мне, напиши.

Сядь с Эвтерпою на крыше
над Сенсьером и Жуссью,
нищий ангел, Шишел-Мышел,
не садися на краю.

Дым раскуренных эссенций,
амбры медленный дурман.
Перестуки ритм-секций.
Спой мне песню, атаман,

растаман, патластый гуру,
Баскервиллей Басквиат.
Баски прут в литературу
и взорвать ее хотят.

А у нас уже расписан
каждый стон и каждый стан.
Проштампованные визы
межквартальных дальних стран.

Парфюмерные салфетки
фанк-н-джаза на Клиши.
Сядь втроем на табуретку,
напиши мне, напиши.

Претворяя чуткость в ярость,
через ноты пробегу.
Опущу над лодкой парус
я с Аленой и – в тайгу.

И дочерний рок-н-роллу
задрожит в тайге романс,
Мотороллы баркарола
без бытийственных гримас.

Братья Гримм напишут сказку,
а прочтет ее Камю,
дирижируя указкой
перед вывеской меню

на дверях кафешантана
с алым вымпелом цветка
и семьей орангутанов,
севшей в круг у камелька.

Парфюмерные салфетки
фанк-н-джаза на Клиши.
В штаб-квартире контрразведки
напиши мне, напиши.

UBI BENE, IBI PATRIA

Где хорошо, там родина моя,
Где мой ночлег с горошинкой стальною
И к описавшему все остальное
Отсылка: он – сноровистей, чем я.

Где хорошо, там, родина, расти,
Провинциальная аляповатость
В домах, куда меня водили сватать
К синицам, застарь чахнущим в горсти.

Где хорошо? Гора Адирондак:
Сухие тени облаков бегущих,
Сметанный сгусток снега в певчей гуще,
Где хорошо... Все это ерунда.

В чужом саду смородина моя.
Пойдешь с лукошком, попадешь в ловушку.
Но вырвись из пращи, мой ангел ушлый:
Где хорошо, там неприкаян я.

* * *

Маломерные следы в сыром песке.
Жизнь мыслителя висит на волоске
Поседевшем и зажженном, как лучина.
Два юнната тащат рыбку из ведра.
Третий куксится: штанину разодрал.
Плакса-вакса. Ты же все-таки мужчина!

Скоро, скоро кромкой берега видна
Вся вневременность, что Господом дана,
Выделяемая вкрадчивым курсивом.
И вольно тебе, надворная метель,
В околоток приснопамятный лететь,
В неизменный кругозор жилых массивов.

Там при батюшке покойном короле
Бомжевал один поэт, преклонных лет,
Дюжий парень (чем природа не шутила!).
На заборах и простенках день-деньской
Он писал шедевры твердою рукой.
Вот пример: "Любовь бессмертна. Все мудилы".

По нахоженной тропе былых бойцов
Шел и я (одна любовь в конце концов!),
Вдохновенно на заборе ставил крестик.
И полночною линейкой теневой
Разграфленная покатость мостовой
След мой трепетный хранила честь по чести.

ДИАЛОГ С ОБЩЕЖИТСКИМ ХОЛОДИЛЬНИКОМ

Я сильно болен. Ледяная муть
смирительной рубашкою на теле.
Мне мягко стелят, но не даст уснуть
басящий холодильник-пустомеля.
Он пробормочет: "Холодно внутри
и лампочка давно перегорела..."
А я ему: "Дотянем до зари,
до насморка, до сбивчивого мела,
что шаркает по утренней доске,
до парты во втором ряду от входа.
Я заболел. Колотится в виске
пульс пасмурного молодого года.
Смешались восемь суток, как гуашь
в палитре неосознанных поступков.
Стихов терапевтическая блажь,
в автобусе на Южный – душегубка...
Всё comme il faut и грех не заболеть,
когда вокруг тебя одни лекарства."
И холодильник мне: "Тебя согреть?"
С улыбкой слабой: "Нет уж, благодарствуй."

* * *

В Париже дождь с приправою лесной,
В подстриженном под бобрик лесопарке
Плывет мотив, плывет Брассенс хмельной,
Изнеженный и красный от распарки.

Я – именинник. Мой осенний день
Рождения грустит, как ожидалось.
Метеоролог гонит дребедень.
Хотите солнца, поезжайте в Даллас.

Вот праздник, что всегда с тобой. Проснись.
Привольно в Елисейском чистом поле
Туристом быть, и вдоль Секваны вниз
По лужам шлепать верною тропою.

Париж с тобою, град переносной;
В сыром Париже я с тобою, мама.
Прощай, мой дождь, увидимся весной,
Нырнув в туман и выплыв из тумана.