ВЕСНА

Чугунный грач с сиреневым отливом
Обходит вечер шагом кропотливым,
Блестит заколкой в фетровой траве
И шар серебряный несет на голове,
Где плавают изогнутые стены
И червячки засушенных растений,
Автобус трескается, точно яйцо,
Цветные волны бороздят лицо,
Ложатся на бок летаргические церкви,
И облака нависший эркер
Вот-вот обвалится.
                                    На дне
Непрочной сферы, словно луч в вине, -
Крутящиеся тающие льдинки;
А в центре, не дробясь на дольки, половинки,
Из воска слепленные, ветра и стекла
Горят любовников прозрачные тела.

ЛЮБИМЫЙ - ЭТО ДРЕВНИЙ БОГ...

Любимый - это древний бог,
Которому несут начатки
Колосьев и плодов; у ног
Его дымится пепел сладкий.

Любимый темен и незрим,
А образ грубо размалеван,
Но тот, кто прячется за ним,
Не выдает себя ни словом.

И не достичь его ушей,
Закрытых век, коленей острых
Всему, что взращено в душе,
Под черным солнцем в рощах пестрых.

В тяжелом золоте костров
И в складках жертвенного дыма,
Не принимающий даров,
О нет, не человек Любимый.

Не тот, кого мы ждем, кому
Мы подвигаем чай в стакане,
Чье тело разбавляет тьму,
На ком, как бы на истукане,

Возможно различить черты
Лица, прийти в расцветший рядом
Сад судорожной наготы,
Знакомый с временем и градом, -

Не человек, не зимний сад,
А сторож сада - нет, не сторож, -
Его не позовешь назад,
Не поцелуешь, не повздоришь, -

Любимый - это божество,
Что за спиной у человека
Взывает именем его,
Стуча в стекло без слов, как ветка.

Не подкупить, не побороть
Окажется желанным самым -
А чтобы сквозь живую плоть
Бог тихо посмотрел в глаза нам.

* * *

Ты скользнешь из рук, словно окунь - в пруд,
По воде ударив, забрызгав доски,
Память в пальцах оставив: блестящ, упруг,
В чешуе драгоценной, словесном лоске,
Что мерцает здесь же, на глубине
Малой - миг - и снова в руках дрожал бы;
Но чтоб рядом дышать, серебриться - мне
Не хватает кровавой полоски, жабры -
Там, в речной струе речевых затей
Верткий воздух ловить: не хватает прыти
Уходить, сверкнув, из любых сетей,
Сплетен, судеб, объятий, болей, наитий.

* * *

В зелено-желтом Петергофе,
Похожем в профиль на нарцисс,
Плыл цокот толп, и запах кофе,
И окрик детям: "Не вертись!"

Амур выстреливал из клумбы,
И превращались перед ним
В пустые брызги, струи, клубы -
Хохочущие стайки нимф.

Подвыпившею иностранкой
Картавила вода, скользя.
Там нагадала мне цыганка,
Что полюбить меня нельзя.

* * *

Я хочу с тобой в город с названием кратким, как жизнь,
Где орлиное солнце в цветущих колоннах кружит,
На молочных холмах - непросохшие капли, внизу
Из набухших фонтанов жара выжимает слезу,
А в соборах-дубах между окаменелых ветвей
Свили ангелы гнезда в тугой золоченой листве,
Где живей винограда, прозрачен и теплолюбив,
Наливается мрамор, пространство собою обвив.
Я хочу с тобой в город, насытивший мир молоком
Иссякающей речи, - где влажное эхо кругом,
Где арена пуста, но в тенях полосатых, - как тигр,
Под мостами мурлыкает желтый лоснящийся Тибр,
Где оплывших ступеней не скроет ни лед, ни сугроб.
Мы придем с тобой в город - в венке его мирт и укроп -
Он на раненых нас поглядит из-под медленных век.
Вниз укажет отставленным пальцем.
                                                              А может быть, вверх.

СПЯЩИЙ

1

Торс обнаженный, стекающий блик
С ребер; заброшен за голову локоть:
Древний источник, священный родник -
Страшно взглянуть. Невозможно потрогать.

Горизонтальное, точно ручей,
Тело, каскад простыни на изгибе
Твердых колен в перекрестьи лучей.
Взглянешь - озноб. А пригубишь - погибель.

Спящий: вернувшийся вновь в берега,
Словно забывший недавнюю бурю,
Стоны и всплески; по лбу облака
Тихо проходят, и в зеркале бурый

Вечер клубится. Пригубишь - опять
Жажда зажжется. Вот так, обмирая,
Прячась в ветвях, приходили гадать,
Темным ответам пугаясь у края

Темной воды. Повинуясь лучу,
Профиль закинутый светится нежно,
Гаснет бедро. Прижимаюсь к плечу
Вымокшей насквозь травою прибрежной.

2

Вдруг занимается сон -
Бризом, чистейшим из таинств.
Так отплывает Язон,
Парусом в точку истаяв.

Кровь - солонее морей,
Чьи не начерчены карты.
Тих за рукою моей
Профиль - волною покатой:

Спишь. Не уплыть за тобой
Вслед заходящему солнцу.
Дробный колышет прибой
Влажную грудь, не коснется

Сомкнутых век или губ.
Каверзно море густое.
Как и тогда, стерегут
Нынче руно золотое.

Не отличить корабля
От моря, бездны - от белой
Отмели; вкось - без руля,
Вдоль опустевшего тела,

В страхе зажмурясь, рекой,
К устью пришедшей, без звука,
Слепо впадаю рукой
Сонной - в раскрытую руку.

* * *

Бог - это первый снег. Он - лист, комар.
Он - жгучий Бенедикт, Он - скользкий Aбеляр.
Он - пестрый камень в озере на дне.
Он - пар над молоком. Он прячется во мне.
Но не в ушах же, ловящих соблазн,
Не в глубине впитавших скверну глаз,
Не в черепа глухом и твердом гробе,
Не в скачущем птенце - в гнезде из ребер -
"Любви! Любви!" - кричащем.
                                                      Не в крови
Ныряет Он и плещется: "Лови!"
Он для меня - во мне - неуловим.
Наверное, под силу лишь двоим
Накрыть Его, как журавля, волшебной
И тонкой сетью недомолвок и движений.
Тогда Он здесь - не то чтобы везде -
Но в пальцев кончиках и в кончиках грудей,
Которыми едва тебя касаюсь,
Когда стою на цыпочках, босая!
Поскольку этот миг так обожжен и чист,
Как глиняный кувшин, как узкий вербный лист,
В нем дышит Бог, Он - холод меж лопаток,
Блик на плече и слова отпечаток
Несказанного - на сухих губах:
След ангела. След солнца на камнях.

ТАНЦУЮЩИЙ ВЕТЕР

Нарумяненных солнцем стволов и морщинистых веток
Торжество ритуальное: ветер, как вызванный предок,
Извиваясь, ныряет меж облаком, тенью и светом.
То сосну пошатнет, то невидимым звякнет браслетом.
И прозрачных одежд его кружатся долгие полы,
Загрубелые пятки мелькают под пыльным подолом,
Глянцевитые икры и плечи, покрытые потом,
И улыбка беспамятства спит на лице безбородом.
О танцующий дух, сотрясающий вдруг вековые
Костяные стволы, рассыпающий блики пустые, -
На губах его пена, а на загорелом запястье,
Подлетая, звенит, обрывается дутое счастье.
Дико скачущий дух,
                                  влажных рук мановением нервным
Все вокруг заставляющий вскрикивать, двигаться мерно
И раскачиваться, разметав облаков изголовье,
Без пощады и устали, в ритме, рожденном любовью.

МАЯТНИК

Когда желтеют сумерки, как львы
В державном городе, забытом всеми,
Лишь обнаженный маятник любви
Отсчитывает время.
Когда раскачиваются тела,
Как будто чокаются, проливаясь,
Бокалы, или два крыла
Стремительно разводит-сводит аист,
Летя на родину, - вот так под ним, рябя,
Валы сшибаются на севере и юге -
Вперед-назад, так, плача и скорбя,
Бах догоняет сам себя
В пульсирующей фуге.
Шнур телефона выдернут, окно
Завешено, и все-таки я вижу -
Прилив-отлив, ты падаешь на дно
И всякий раз выныриваешь ближе
(Достать жемчужину!); нет, то на берегу
Гнет ветер дерево в дугу
И с каждым разом наклоняет ниже,
Оно кричит, качаясь взад-вперед,
Летает маятник разгоряченной плоти
В зеленой комнате, отмеривая счет
Иной свободе,
Иному времени, стремя полет
С закрытыми глазами над обрывом
Пурпурной глины, окуная лот
Движением нетерпеливым
В раздавшиеся волны, -
                                              и на треть
Не вычислить падений и сомнений,
И остается только умереть.
Вся тайна - в однообразии движений
Крыла, бокала, ветра, что пригнул
И раскачал деревья, нас обоих,
В повторах нот, сливающихся в гул
На улице, рисунка на обоях
И хищной грации ленивых облаков,
Ворча, толпящихся у дома,
Блестя рядами солнечных клыков
В преддверьи грома, -
Аккорда, взрыва, рева голосов,
Удара задохнувшихся часов
О стену, ожидающую слома.

* * *

Дети племени Симова,
Эхом песни своей
Не будите любимого
На подушке моей.

Шорох клена зеленого,
Рассыпной соловей,
Не будите бессонного
На подушке моей.

И не трогайте век его, -
Века блеск и тщета,
Луч последний Олегова
Золотого щита.

Ветер, с города хрупкого
Сдувший стены, мосты,
Не сдувай с меня - рук его,
Как сентябрь листы.

Вечный рев поношения,
Грохот браней и распрь,
Эхо смуты - ушей его
Не касайся хоть раз.

Очерк лезвия голого,
Что изогнут волной,
Пощади его голову,
Заносясь надо мной.

* * *

В вечернем воздухе наклонные поля
Подобны палубам ночного корабля,
Исполненным биения и гуда:
Под огненными брызгами шмелей,
Взрезая облако, на запад, в край теней,
Они плывут неведомо откуда.
Дано мне вместе с ними иногда
Скользить на дно - неведомо куда -
Качнув огнями Эльма-иван-чая,
Но каждый раз: захочет ли рассвет
Нас выловить из бездны или нет -
Никто не спрашивает.
                                        И не отвечает.

СТРЕЛА

I

Узловатые жесткие травы на голых лугах,
Белый пух иван-чая и чертополоха в кустах.
Косо воткнута в берег сосны обагренной стрела,
Где пустуют коричневых дудок тела:
Плакал голос оттуда, а теперь замолчал,
А стрелу сохранял - не бывает древнее - колчан.
Оперением ветер звенит, острием бередит
Далеко - под землею и близко - в груди.

II

Думала, нет его. Думала, хлипкий мальчишка
Сгинул давно в подворотнях, помойках - в линялой
Рваной футболке и тусклой цепочке на шее.
Думала, по электричкам шныряет, карманник,
Взгляд вороватый не пряча. А впрочем, скорее -
Юркий фарцовщик у старших дружков на подхвате,
С грязной щекой и помятой жестянкой от пива.
Думала, детские игры сменил на окурки.
Думала... - Ай! Что вонзилось, ошпарило слева?!
Выдернуть? - разве что с сердцем: в глазах потемнело.
Кто там стоит на углу, пиджачишком навырост
Комкая сизые крылья, - и лук опускает?
Глазом искрится - попал! - из-под пепельной челки,
Губы закушены. - Как это я не узнала?!
Больно-то как...
                              - Эй, постой, попади еще разик -
Знаешь в кого!
                          Или скажешь, что кончились стрелы?

III

Около губ излучины,
У срубленного Богом колодца
Пью, и тем больше измучена
Жаждой - чем больше пьется.

Словно брожу в неизученной
И заповедной чаще, -
К теплой припав излучине,
Пью. Не бывает слаще.

Встать бы, уйти незамеченной.
Только хитрый охотник - случай:
Косо влетает вечером
Тоньше иголки - лучик.

Грудью к груди бы. Чащею,
Ощупью, боль заглушая... -
В сердце стрела торчащая
Крепче прильнуть мешает.

IV

Она летит - и стынет мир вокруг,
Как будто сам летишь, чертой рябою
Проносятся дома, заборы, луг,
Дитя, его отец, стакан с водою

(Бедой). Летит - и тонкий свист в ушах,
Серебряный, как будто плачет девка
Из крепостных, над пяльцами, впотьмах.
Летит - на полированное древко

Нанизывая кольца дней - большой
Улов! - как будто девка бисер нижет,
И нить в слезах. Летит - и вдруг: чужой
Становится души, рубашки ближе.

Воткнулась. Рану пальцами зажав, -
Свобода! - умираешь в тот же миг, но
Еще бредешь, цепляя ствол, стрижа,
Край тучи, стол, кровать. Не смея вскрикнуть.

V

Все - скифские, парфянские, певуче
Срывавшиеся с тетивы,
Все - не больней заноз, колючек:
Ну, плоть истлеет. Вместо головы

Качнется ежевичный куст. Коросту
Костей и кожи отряхнет душа... -
Нет, жалости не знающий подросток
Не просто плоти ищет, не спеша

Прицеливаясь, поджимая губы,
Прицениваясь - может, цель мала?
И стоит ли ее, незрячей, грубой,
Поющая, как соловей, стрела?

Нет, он прикидывает, как садовник:
Там, в сердце, как в лесу, где плесень, мох,
Что разрастется розой - плач Дидоны,
Хрип Федры или Хлои вздох?

И будет он минутным или вечным,
И в чернозем или в пески
Зерном вопьется жгучий наконечник,
И брызнут кровью лепестки?

VI

Пни, паутина, дягиль, сырая мгла,
Хвойным пером завершенная гладь ствола
Над фиолетовым озером, в сердце леса.
Ветер потрогает - и она гудит
Красным древком, колышащимся в груди,
Золотым острием глубже вонзаясь. - Лейся,

С кровью, голос, идущий из глубины, -
Голос воды, травы и самой сосны:
Древко дрожит, и рождается ветром слово.
И понимаешь, когда замирает ствол, -
Счастье - это когда отпускает боль:
Пауза. Вдох. Ожиданье - когда же снова?

VII

Сыро. Каждый лист обведен
Мокрой каймой. Стынут кустов фонтаны.
Солнце. Но до краев дождем
Ветки полны, шорохом и туманом.

Зябко. Тело еще горит,
Вынырнув из ладоней, огней, касаний,
Вспыхнув - подобьем листвы, коры -
Искрами, каплями, полосами,

Вздрагивая, через край сочась
И умирая. - Спи, ничего не случится:
Ты же губами унял на час
Темную ранку, пятнышко под ключицей.

VIII

В час, когда небо из лучших эмалей, смальт
Набрано, в омутах окон не видно ряби,
В час, когда гибок, чешуйчат и синь асфальт,
И поливалки боком ползут, как крабы,

Смертно бледнеют башни, вдали с моста
Медленно скатывается слеза трамвая,
Площадь небрита и, как щека, пуста,
Волны привычно бьются в гнилые сваи,

В час, когда статуи, обнажая фасад,
Перезрело сыплются, - шагом неверным
Выйдешь на улицу - над головой циферблат,
Стрелок лишенный, как будто смахнул их Бергман.

Там же, хмурый, нога - на дуге ворот,
Сверкая в прорехи гипсовыми плечами,
Стрелку часов кладет беспризорный Эрот
На тетиву - и другая торчит в колчане.

* * *

Сколько имен я тебе нарекаю, мой дальний, -
Меньше стволов и камней огибает ручей
Ощупью, вниз, под небесною картой гадальной.
Сколько речей

Я говорю тебе шепотом, леса бахромку
Колким платком у бормочущих губ теребя,
Куст разбудив и пространства витую воронку,
Но не тебя.

Сколько имен, столько обликов, ты бесконечен -
Меньше листов у прозрачного ясеня - но
Неуловим; точно ветер, поймать тебя нечем.
Осенено

Голосом лето: когда не коснуться рукою,
Звук набухает телесною тяжестью. Пусть
Хоть не губами - так веткой, травою, рекою,
Словом коснусь!

ПИОН

Вкус песка - сыпучий и пресный,
Толкотня в колтуне травы;
В пыль вдавившийся краем, треснул
Сиплый колокол синевы.

А в пылающем сердце сада,
Под надсадный кузнечный звон,
Истязаем пчелой полосатой,
Разварной изнемог пион,

Вдрызг разбив и забрызгав собою
Полдня полый стеклянный куб, -
Содрогающийся от боли
Сразу сотней опухших губ.

Нежной плоти изрезанный ворох,
Полукружья, щели, зубцы,
И бикфордов стебель, и - порох
Рыхлой, сладкой, как смерть, пыльцы.

ВОТ УЖЕ АВГУСТ...

Вот уже август, мой друг, вот уже август.
Треснуло облако, в сердце кольнула игла.
В воздухе тень растеклась и особая мягкость;
Как георгины в садах, расцвели купола.

"Ангелы! - толстая нищенка крикнет у входа,
Явно в насмешку, - подайте!" - откатится гром
Грузовиков, и под сырые ворота,
Звякая мелочью, в ангельском чине войдем.

Мимо завода и церкви, тюрьмы и больницы,
Садом запущенным - мимо зацветшей реки;
Как же здесь пусто! - и вот уже август нам снится,
В воздух разлук обмакнувший крестов уголки.

Что-то горит - не мосты ли за мною? - и слабый,
Ласковый, точно змея, извивается дым.
Горечь такая, что хочется плакать по-бабьи,
Тихо сползая на землю к коленям твоим.

Горечь такая, когда возвращаешься, - как бишь
Место зовется, в забитом крест-накрест раю,
Вдруг обнаруженном, - мимо заборов и кладбищ
Снова к воротам толкающем душу мою.

Вот уже вечность, и скоро за городом - быстрых
Стай -
              точно губ по щеке на прощанье -
                                                                          полет;
И разрыдается ангел; рассыплется в искрах
Лес - и одежды свои на себе разорвет.

* * *

Чем беспощадней мускулистый австр
Врезается в листву, сгибает спины,
Тем жарче перья пестрых райских астр
И беззаботней фейерверк рябины.

Чем глуше солнце - уходя к другим,
Чем холодней лучей колючий венчик,
Тем жестяной румяней георгин
И обреченный - яростней кузнечик.

Чем жилистей трава, острее дождь,
Чем ниже тучи шаркают, кочуя
Над лесом, чем рассеяннее ждешь, -
Тем одержимей губ твоих хочу я.

* * *

Боже, за что ты дал мне (на час? на миг?)
Свое творенье, что с мукою и любовью
Задумал, украсил, к которому так привык -
Как чашу для праздника приготовил?

Ты разрешил боязливо, как кромку вод,
Трогать смуглую кожу, отдергивать руку, ибо
Под ней - вверх-вниз, взад-вперед -
Плещет мысль, блестящая, будто рыба.

"Так и быть, - сказал, - подержи
Ненадолго!" (О, ревность!) - и встал напротив.
Еле-еле касаюсь: розоватый огонь души
Вспыхивает сквозь стенки плоти.

Как на замерзшем стекле продышав кружок,
Вглядываюсь - под телесной сенью
Сквозняки; но губы мои обжег,
Подойдя вплотную, пламени куст осенний.

Сжал запястья, рассыпался над головой
И густой волной побежал по коже,
От ступней до волос -
и вот уж я факел Твой, - Не гаси меня, Боже!

* * *

Сердце твое - омываемый древнею кровью
Город, зеленый и вечный, стоящий при устье.
Как я люблю этих башен рисунок неровный:
Лишнего неба и лишнего солнца не впустит!

Как я люблю этих стен прихотливых изломы,
Крики причудливых птиц в разомлевших от зноя
Пряных садах, это облако цвета соломы, -
Благословенны живущие там, за стеною.

Вот уже скрипка по крышам - за ярусом ярус,
Вот барабан, отбивающий глухо и сильно,
Вот уже окон качнулся малиновый гарус.
Вот я стою у ворот, у обочины пыльной.

МЫШКА

Муза, мышка моя, дунь в свечное пламя,
Мы одни с тобой - ни друга, ни снега.
Новый год со старческими глазами
Умирающего в подворотне века,
Весь раздувшийся от водянки денег,
Нам не виден - пока еще не смотрели.
Вылезай, не прячься в углу за веник,
Поиграй со мной, пошурши свирелью.
Отодвинь приход пустоглазой ночи.
Вон расцвел для тебя василек горелки,
Водопад занавески бежит. - Не хочешь?
Ну, не плачь, не плачь, не дрожи так мелко,
Все пройдет. Нальется и лопнет круглый
Шар толпы за ларьками. Кульки со снедью
Отхрустят, оттеплятся телеугли
Очагов семейных. И друг приедет -
Через горы объедков, сквозь тосты, иглы
Мертвых маленьких елок, боль головную.
Неужели ты к нему так привыкла,
Потускнела шерсткой? Ведь я ревную.
Муза, мышка, не будучи человеком,
Не привязывайся к человеку, бойся
Сладких крошек в руках его; он, как в реку,
Заведет тебя в сердце свое и бросит.
Не ходи, бедняжка, бочком по краю
Века, съеденного, как сыр, до корки,
Здесь, в пустыне гиперборейской, знаю,
Уж какие песни, какие норки.
Оглянись, изгнанница, там, откуда
Ты пришла...
                      Как пламя мигает... То ли
Крест окна, в шкафу купола посуды,
То ли сосен облупленный Капитолий.
Вспомни, милая, даже здесь на святки,
Мехом вверх тулупы надев, рядились;
Что ты там нашла? Не играй же в прятки,
Покажи мне, кто это, сделай милость,
К плошке с маслом и фитильком зажженным
Наклонясь, скребет тростником по свитку,
Забывая, что боги не многим женам
Разрешают выпрясть
                                такую нитку...

Горько мне писать тебе, Квинтия, горько
Видеть вместо глаз и улыбок - письма,
Лучше б мне остаться с тобою в Байях!
Я замучила нынче моих служанок:
День за днем гуляю в садах у Тибра.
Почему-то город после разлуки
Стал мне тесен, словно детское платье.
Даже Форум - будто бы постирали.
Или это душа, как вино в кувшине
С тонкой трещинкой - вытекает на пол
И принять не думает форму тела?

Поругай меня, Квинтия, поругай же:
Важных Пиэрид я совсем забыла,
Веришь ли - люблю проходить по рынку,
Запах рыбы, оливок и бычьей кожи,
Звон гончарного круга и струйку дыма
От медовых лепешек. Квинтия, смейся,
Что ни день я в театре, а лучше - в цирке,
Только вот на какого ни загадаю
Я возницу - никто не домчится первым,
Видно, взгляд мой с пути лошадей сбивает.
Я, наверно, больна - и богам пеняю,
Что не сделали боги меня мужчиной...
Я тогда ходила бы где хотела,
Я тотчас побежала б тогда к гетерам
Или мальчика привела б, как муж мой,
Я... да мало ли, Квинтия! Будь здорова.

Ничего не скроешь от глаз подруги!
Дни идут - безумье неизлечимо:
Словно мышь голодная тащит корку, -
Чтобы жить, с опаской любовь краду я;
Мы похожи повадками. Наважденье,
Как наряд, не скинуть - вот так улитка
В винограднике пестрый таскает домик,
Не снимая его даже вместе с жизнью.
Как же быть - раз в душу мою и тело
Гость вошел со своим ключом, - конечно,
В этой тайной комнате - он хозяин...

Пусть твердит глупец о любви взаимной,
Пусть ночей не спит - измеряет,
В чье из двух сердец глубже
Вонзилась стрелка.

Не смыкая глаз, пусть считает, скряга:
Друг с утра был нежен, вчера нежнее -
Задолжал на завтра. Пусть ненасытным
Глядит кредитором.

Нелюбимому - ничего не нужно!
Он раздумьем лишним не глушит чувство
И не тупит тонкую стрелку бога
О дорожный камень.

Что богатому золотые горы!
Нищему дороже полушка. Милый
Рот
        уронит имя мое - оболом:
Всех я в мире богаче!

Муза, мышка моя, что скребешься тихо?
Заждались мы нынче с тобою друга.
Это я могу тосковать, а ты-то
Берегись, не то потеряешь голос,
Эолийскую под пол свирель закатишь.
Знаешь ли, за что ты всегда мила мне? -
Что сыта бываешь и черствой крошкой:
Только он войдет, поглядит, пошутит -
И уже заблестят у тебя глазенки,
Залоснится, как будто на солнце, шерстка.
Тем и я жива. А когда он ласков,
Грусть в глазах когда он поглубже спрячет,
Я боюсь сгореть - тяжелее счастья
Ничего не бывает, поверь, подружка.
Поздно мы заболтались. Я слышу, двери
Запирают на ночь. Письма не вышло.

Вот и еще год миновал,
                      Скоро календы
Марта. В светильники всюду нальют
                      Новое масло.
Новые ленты - служанкам, сластей
                      Блюда - знакомым,
Новую власть подслащая, края
                      Снежной одежды
Грозного бога упорно коптя
                      Жертвенным дымом.
Квинтия, скоро начнутся пиры,
                      И завитые
Мальчики к пестрым столам понесут
                      Полные кубки,
Флейты засвищут. Все же и мне
                      Радостно это:
Стану я на год ближе к черте,
                      Где никакими
Больше пирами не разлучить
                      Легкие тени.

Если спросишь, Квинтия, меня о Риме, -
Издали похож он на корабль, избегший
Ненадолго бездны. Розовеют на солнце
Холмы - парусами.

А когда волной набегают тучи,
Точно вести черные из провинций,
Кажутся дома ноздреватой пеной,
Мокрой тряпкой - мрамор,

Время свищет - вот-вот с якорей сорвемся.
Все теряют сон: кто предал, кто предан.
Тот погиб в походе, того сослали.
Сокрушаются мирты

Театральным хором. Ты не поверишь,
Но спокойна, кажется, одна только мышка,
Что живет в углу за медным кувшином,
Потому что знает:

Новый век, что придет от нашего пира,
Как пугливый раб, подбирать объедки,
Каждый кубок найдет на столе помятым
И венок - увядшим;

Только лишь вино год от года крепче,
Год от года горше любовная песня,
Только тот огонь, что бежал по жилам,
Не залить волнами.

Если спросишь, Квинтия, меня об Амуре,
Я отвечу: Амур - великий ваятель,
Он обтесывает души, как мрамор, -
Всем на обозренье.

То, по прихоти, вытешет он Хариту,
То - от горя застывшую Ниобею,
Чьи надежды умирают, как дети,
Одна за другою.

У меня под резцом его - мраморной крошкой
Брызжет разум, душа то дрожит менадой,
То смеется нимфой. Что он задумал -
До сих пор не знаю.

Если спросишь, Квинтия, меня о друге,
Я отвечу то же, что ветка - о ветре,
Что о красном крае его одежды -
Пыльная площадь.

Лучше - пляшущий смоляной обломок
Корабля спроси о волне зеленой,
Крышу о дожде, чем меня о взгляде
Его печальном;

Как лицо склоняется надо мною
Узкое, оливковое, с губами
Терпкими, рука же спешит распутать
Ленту под грудью, -

Страшно говорить мне - боюсь я сглаза:
Что как срежет кто-нибудь вместо пряди
Слово, строчку вынет, как след, - сжигая
И шепча заклятья?

Что как слепит кто-нибудь, как из воска,
Из прозрачных звуков - его подобье,
Наведет болезнь? - Нет, уж лучше вовсе
Языка лишиться.

Квинтия, друг вчера подарил мне чашу:
Пляшут на ней серебряные сатиры.
Что мне из нее доведется выпить?
Кого из нас раньше

Ссылка ожидает - меня за неверность,
За насмешливый нрав и язык - его ли? -
Все мне говорят, что быстрее ветра
Летают доносы.

Я лишь за него боюсь - в чей бы дом он
Ни зашел - кого-нибудь да заденет шуткой.
Злой язык - ядовитый дракон, сторож
Беззащитного сердца.

Что же, раз нравится нам скользить по краю
Жизни, как сатирам - по краю чаши,
Пусть уж тогда звучит она, наливаясь
Не вином - так звоном.

Квинтия, видно, мои письма теперь перестанут
Душу твою бередить - стало опасно писать:
В сплетен горящем кольце - скоро из нашего дома
Разве что мышь ускользнет с тонкой свирелью своей,
Бросит меня в тишину - рыбой на выжженный берег,
Может быть, бросит и Рим...
                                                    Брошу, наверно, и я,
Если глухие шаги ищущих смерть легионов
Шепот любовный и плач вовремя не заглушат.
Если же нет - и Молва жертвы потребует все же, -
Путь добровольный к теням боги оставили всем.
Жаль, что с собою не взять мне ни колечка, ни книги,
Чаши любимой не взять
                                      - той, что мне друг подарил... -
Звонкое имя его спрячу во рту, как монету -
Рядом с другой, что гребцу платою за перевоз.

Прыгай мне на ладонь, отогрей-ка лапки,
Хлопотунья моя; погляди, светает.
Серебря пушок твоей шубки гладкой,
Рождества растаяла ночь святая.
На столе вместо свечки - звезда из воска,
Переставшая освещать тетрадку,
Где колонны строк повалились. Просто
Вот такие вышли у нас колядки.
Просто снега вытертого остатки
Расстегнувшейся на плече туники
У подъезда напоминают складки,
Капители сосен к стеклу приникли.
Не до близких и ближних сегодня: слишком
Долго, знаешь, опасно глядеть в глаза им -
Мрак со дна их поднимется, Муза!
                                                              Мышка,
Попадешь в ловушку! Неприкасаем
Угол твой за веником, подчистую
Выметающим жизнь перед черной норкой;
Долго слушая эту свирель простую,
Вижу - там, за ларьками, проходят Орки.
Их уже у метро не задержишь. В ванной
Кран согласно вздыхает; бормочет вьюга;
Можно только маленьким волхованьем
Торопить у окна приближенье друга,
Ужин греть. - Муза, мышка, еще успеем
Утонуть в руках его: скрип сандалий
На краю эпохи, над снежным пеплом
Слышишь? - Вот он, кого мы так долго ждали.

СВЕЧА

Живя на ощупь, за часом час
Я жду, когда изнутри,
Затеплясь, плоти твоей свеча
Тело мое озарит.

Чтоб пламя, колеблемо сквозняком,
Сквозь кожу, как сквозь стекло,
Легло на стену под потолком
И сердце мое сожгло.

Чтоб слово твое, как прозрачный воск,
Светилось. (Как больно мне!) -
Тогда я вижу весь мир насквозь,
До трещины на стене:

Клубки живучих теней в углу,
Лучи на виске твоем,
Две чашки белые на полу,
Сеть капель под фонарем,

В которую пойманы тополя,
Плоские, как лещи,
За ними, качаясь, плывут поля
На пламя твоей свечи

И черные бабочки окон, в срок
Уснувшие. Виден мне
Бредущий лесом единорог
И ангелы в вышине.

И Тот, перед Кем я на сквозняке
С тобою за часом час
Сгораю. И слышно мне вдалеке,
Как кто-то плачет о нас.

* * *

Боже, отпусти свою рабу,
Заживо лежащую в гробу
Вымыслов, видений и страстей.
Сердце, за решеткою костей
Бьющееся, выпусти, прости,
Не побрезгуй и сожми в горсти!

* * *

Останется жить только то, что прошло через смерть.
Стрела, полетев, умирает, вонзившись, готова
Цвести, прорастая сквозь сердце; прозрачная сеть
Корней обвивает любое движение, слово,

И вафельный лед, что огромным наколот ножом,
От снега опухшие вывески, берег нечеткий,
Раскрытую книгу с пометками карандашом,
Средь буквенной ряби ныряющими, как лодки,

В которых и ты приплываешь ко мне между строк.
Стрела оживает, как зимняя ветка в стакане,
И кровь, и окрестность, и воздух запутав в клубок
Побегов, корней, в поднебесных цветов колыханье,

И каждый предмет очертив и поставив в тени. -
Не Древо ли жизни из ранки растет? -
                                                                      Если вырвем -
В болезни, безумии (руку посмей, протяни!) -
Так разве что с корнем, а значит - и с Божиим миром!

* * *

Вот и замкнулся за нами год, но не простым ключом,
А крутящимся только вперед - по два оборота, по три.
Год назад разбудившее нас одним лучом,
Солнце в скважину смотрит,
В сетку на форточке, в вазу, и плащ его голубой
Плещет о крышу ковчега полотняным прибоем.
Словно с праздником, было бы странно поздравить тебя с собой,-
Я поздравляю себя - с тобою,
Суеверно плюнув через плечо: пока
Ты сидишь на кухне, из берлог вылезают звери -
Замести хвостами следы твои; пляшут вверху облака -
Это Ангел теряет перья.
Я бросаю расческу у зеркала - и вырастает лес,
Чай наливаю - и щука в реке плавником колотит,
А когда ты целуешь меня - зарыдав, убегает бес
И дрожит в болоте,
Дуя на обожженную лапу, забыв про свою игру -
Выпить ветер со льдом, выплюнуть мякоть леса,
Счистить с земли
                                  небес апельсиновую кожуру,
Чтоб прозрачные духи брызнули из надреза.

* * *

Ветер, срывая железо, кроша кирпич,
Поворачивает колесницу к югу.
Как вздуты скользкие мышцы!
                                                Как ременный струится бич -
С воем! - над сырыми хребтами, как туго
Вожжи натянуты - горизонт хрипит,
Брызжет пеной на подоконник ржавый.
Четверка на Главном штабе, своих не догнав копыт,
Отзывается нежным тоскливым ржаньем.
Бьется посуда, прогибается потолок
Под колесами, наезжающими с размаху,
Стелются белые гривы, - о, никакой цветок
Еще долго не вырастет здесь со страху,
В ледяной колее затерянный, посреди
Грохота... -
                      Разве тот, что растет без спросу,
Когда губы твои на моей груди
В забытьи оставляют внезапно багровую розу.

* * *

Женщина есть пустота, заполняемая дыханьем,
Голосом, телом того, кто любит ее.
Нет меня, нет меня, я - полая дудка сухая,
Если не дуют в нее, впадающая в забытье.
Ветер летит стороной, в легких июня - каверна:
Кашляет мелким дождем, клонится к серым столбам.
Беден и прост мой напев - оттого-то, наверно,
Ты так долго меня не подносишь к губам.
Взгляд, проскользнув сквозь меня, в мороси тонет,
                                                                              ладони ж
Прячутся зябко в пространства изношенный плащ.
Треснуло что-то во мне - походя тронешь -
Кажется, вырвутся только хрипенье и плач.

* * *

Ты не мой, и не свой, и ничей,
Ни во сне, ни в сближеньи телесном,
Под землею текущий ручей,
По кореньям и рудам железным,

По сквозным коридорам тоски,
По костям, непрозябнувшим злакам.
Две дрожащие эти руки
Разве могут согреть тебя? Знаком

Перепутья сверкает пчела
На сиреневой башне шалфея.
Проносясь сквозь чужие тела,
Выбегаешь ко мне, лиловея,

Золотясь, затопляя. Остер
Привкус горя, и голос измучен,
И трава полевая костер
Пляшет, вторя зигзагам излучин.

Никогда, никогда, никогда
Обреченнее вглубь не глядели:
Я нырну за тобою туда,
На пустые луга асфоделей,

Где, мешаясь, сливаясь со мной,
Ты не станешь выскальзывать к прочим,
Раз твоею тяжелой волной
Каждый мускул мой взят и обточен.

Тяжела, тяжела, тяжела
Эта влага - ни капли б не надо.
Все боялись, а я испила -
И забыла о прошлом. И рада.

АНГЕЛ

Мой ангел, летящий над мокрой стерней,
Клубящийся в вышине,
Закрой лицо голубой полой
Одежды - плачь обо мне.

Ты видишь, лес надо мной простер
Скрещенные стволы;
И горечь в воздухе; и остер
Укол сосновой иглы.

Из глиняных ножен своих река
Выдвинута на треть,
И ветер швыряет мне горсть песка,
А ты не хочешь смотреть.

Зачем ты покинул меня? Дорог
Змеиные язычки
Дрожат, и трав горячи у ног
Трепещущие клинки.

Они разорвут меня там, где нет
Ни туч, ни бумажных дач,
И все потому, что тебя, мой свет,
Я больше не вижу. Плачь,

Закрой лицо голубой полой,
Ведь между мной и тобой,
Ты видишь, - только любимый мой,
Только любимый мой.

Куда ты, отпрянув, как от огня,
Под градом каких камней?
Мой ангел, когда ты жалеешь меня,
Ты и его - пожалей.

Не надо о том, что за кругом круг
Душа его сожжена,
Она - как лес, подойдешь - испуг,
И шорох, и тишина.

Но в чаще увидеть, хоть ночь бела,
Тебе помешает стыд
Нагого мальчика у ствола,
Что в изнеможеньи спит.

Там тени чудовищ несутся вскачь,
Их смех сотрясает глушь,
И это - плачь же, мой ангел, плачь -
Любимый мой, сын и муж,

Один среди вод, земли и небес,
И детские веки тонки.
Должна я зачем-то пройти через лес,
Коснуться его руки:

Одна, мой ангел. А ты постой
У входа. Какая грусть!
И - плачь, сверкнув голубой дугой,
Если я не вернусь.

* * *

Трава забвения - ярчайшая из трав,
Готическая колокольня,
Вот я стою у твоего костра -
И пальцам больно -

Не верящим в тебя еретиком,
Сгорающим, чтобы поверил.
Сухая жизнь, раздута ветерком,
Вмиг вылетит в клубящиеся двери,

Не вслед за пулей в уличном бою,
Не через коридор больницы -
Сквозь стрельчатую башенку твою,
Сквозь листик, узкий, как бойница.

Смерть можно пережить, но не такой цветок,
Не алый жест его широкий,
От вечности: "Уплачено!" - квиток
Вручающий, застигнув на дороге.

ПИСЬМА

1

Милый мой (хотя из двух этих
Слов - второе точно неправда),
Я так мало тебя вижу,
Так хочу шептать тебе на ухо долго-долго
Все глупости, что передумаю за неделю,
Заглядывать в глаза - и не успеваю,
Проводить пальцем по впалой щеке - и не умею...
Счастлив был Давид - он смеялся, плясал и плакал
От любви - это называли псалмами.
Можно, я буду писать тебе письма -
Сны, хвалу, жалобы, что придется,
Не рядясь больше ни в какие одежды,
Ни в римские складчатые туники,
Ни в средневековые платья с куньей опушкой,
Ни в китайские халаты с драконом:
Я не знаю, правда это или только жалость,
Но ведь ты обронил "люблю" - словно срывая
Все покровы с меня, даже эту рубашку.
Вот я стою перед тобой нагая,
Закрывая руками горящие щеки.

2

Ты вот не веришь в чудо, а я верю. -
Смейся-смейся - еще, мол, одна сыскалась!
Но смотри, сколько красивых женщин
Ходит вокруг, и взгляд твой скользит за каждой:
Под футболками вздрагивают груди,
Мелькают джинсовые тугие бедра.
Разве не чудо, что сегодня
Ты пришел ко мне, возле этого тела,
Освещенного так безжалостно ярко,
Приподнялся на локоть, в пальцах
Мнешь и вертишь его, посмеиваясь тихо
Над новой полоской загара? -
Это чудо, и я умею
Быть благодарной.

3

Слушай, я скажу тебе то, что
Можно говорить лишь во вред себе же.
Прочти и сожги, как в детективе, ладно?
Если ты сделал то, что сделал,
Из ревности, - это б еще полбеды. Только
Небольшая на это надежда.
Все, наверно, гораздо хуже - просто
Ложь привычна для нас - машинальный
Жест, как будто за сигаретой...
                                              Если б
Эти стыд, ожог хоть что-то во мне сломали,
Сдвинули, - это б еще полбеды. Только,
Заглянув в заплаканное окошко
Души, - тут-то я вправду испугалась:
Все по-прежнему блестит к твоему приходу,
Стены, скатерть, и даже свечка
Ровно-ровно горит - не то что бурей,
Легким сквознячком не задета.
Это страшно. Это называется властью.
Это значит, любая боль от тебя лучше
Отсутствия прикосновенья.
Жизнь всегда есть или нет, прочее поправимо.
Это значит, мне все равно, какой - любой! - лишь бы
Ты. Ведь солнце не упрекают за то, что жжется, -
Лишь бы светило.

4

Не говори, что ты некрасивый.
Не смей. Во-первых, это неправда.
Во-вторых, каждому милее
Свое: сицилийцу - море,
Эскимосу - снег, бедуину - барханы.
Я-то знаю, что такое чужбина.
Я пришла к тебе - на родину: эти
Смуглые поля не могут меня стыдиться.
Пусть их омывает свет, позволь мне
Смотреть и глазам не верить; дома.
Позволь долго, как родную землю,
Целовать - от глаз до ступней и обратно.

5

Как я перед тобой виновата!
Целый день думала о тебе плохо.
Думала: "И что у него от души осталось?
Выболела вся, рубцом стянулась?
Выкрошилась, как гранит под ветром?
Высыпалась по чужим постелям?
Может ли он, в самом деле,
Отличить мои губы от вчерашних,
Тридесятых - или они рябят, как волны?
Как же от качанья на стольких лодках
С ним морская болезнь не приключилась?
Узнает ли он, что я - его берег?.."
Прости глупую мою ревность.
Ах, как воет под окном собака,
Ветер гонит лес черной волною.
Видно, опять болит у тебя сердце,
Или тревога роет в груди яму.
Я боюсь, боюсь - где тебя носит?
Прости, прости, прости меня - возвращайся!

6

Я такого холодного лета не припомню.
Все солнце собралось в платках у цыганок,
Деловито расхаживающих по вокзалам,
Обернутых в блестящие юбки.
Я вчера видела бездомного дога,
Белого, с язвами на выпирающих ребрах,
С лицом белогвардейского эмигранта, -
И устыдилась своих печалей.
Ты не замечал, что у домашних собак глаза собачьи,
А у бездомных - российские? Не порода,
А готовность бежать от окрика - вот в чем дело.
Я сама тут подсчитала и прослезилась:
Только в двух случаях я не чувствую униженья -
Когда тебя целую и когда повторяю
То, что ветер поет. Хоть сам знаешь, здешняя лира
Не из черепахи, а из елки, в занозах.

7

Как ты был у меня, помнишь, цвели маки,
А теперь отцветают красные пионы.
Легче выцарапать из ракушки улитку,
Чем тебя из города. Когда приедешь,
Не спеши назад - все там будем.
А здешние сады на холме покатом -
Как церковка на ладони у святого.
И знаешь, хорошо, что они чужие,
Оттого они еще краше.
Так всегда - руки пусты - сердце полно.
Привыкать же опасно; вот и с тобою:
Обниму - смеюсь, отойду - плачу.
Только нам ведь неведомо, что здесь наше:
То, над чем трудились до смертного часа,
Или то, что мелькало из чужого сада.
Одно это меня и утешает.

8

Пока на моей груди тяжесть
Твоей руки, а не нагретого солнцем
Камня, - я боюсь не проснуться,
Даже когда затрубит Архангел.
Пока твоя грудь прикрыта моей ладонью,
А не землей, - засыпай скорее,
Дай мне твой сон пересыпать -
Песком между пальцев.
Видишь, волосы мои, как трава сырая,
Твои плечи мокры, солоны. Будем вместе
Хоть в этой временной смерти,
Что почти так же прекрасна,
Как та, что уже не за горами.

9

Почему я думаю о тебе и плачу?
Это все глаза - глядели на тебя весь вечер,
Переполнились и теперь через край льются.
Ты же не позволил мне закрыть их,
Даже когда обнял, даже когда... И я смотрела,
Щурясь, как на вечернее солнце.
А теперь больно...
Ты же рассказал мне страшную сказку:
Мол, когда-то - опыт говорит тебе - я остыну,
Тебя догорать оставлю. - Милый, глупый,
Нашел же ты - ловить рукавом ветер,
В чашке море переплывать: опыт!
Насмешил до слез - вот они и льются,
Льются, льются через край - хорошо, что
Ты меня, заплаканную, не видишь...

10

Нет, не стану гадать, любишь - не любишь:
Всякое гаданье - воровство у Бога
Из плиты пирогов недопеченных,
Протянешь руку - и обожжешься.
Лишь тогда сегодняшний хлеб насытит,
Когда не знаешь, пир завтра или голод.
А я, как нищенка, рада любой крошке,
Особенно, твоему веселью.
Только не сердись, что я при тебе немая,
А останусь одна - и разболтаюсь;
Я ведь и взглянуть боюсь, а уйдешь - жалею:
Там и там бы еще поцеловала.
Это оттого, что без тебя всю неделю
Ходит маятник в груди с запинкой,
Ты придешь, качнешь - и он летит в небо,
Камнем падает, и дышать нечем.

* * *

Механическая речка
И кузнечик заводной -
Все счастливей человечка,
Пляшущего под луной.

Волны бьют, кузнечик скачет,
Ласточка чертит круги,
Только человечек плачет,
Шепчет: "Боже, помоги!"

Что-то треснуло такое:
Машет ветка, блещут сны,
Не остановить рукою
Вздрагивающей спины.

ИЗ ЦИКЛА "НЕВЕСТА СМЕРТЬ"

Эти кожаные доспехи,
Что надеты при выходе в мир,
Как для рыцарственной потехи,
На объявленный свыше турнир,

Эти незагорелые латы,
Сочлененья локтей и колен,
Этот хрупкий, щеголеватый,
Слишком туго надвинутый шлем,

Эта тоненькая кольчуга
Голубых, хитросплетенных жил...
Нет, нельзя не изранить друг друга,
Даже если в объятьях лежим, -

Чем тесней, тем больней. Слишком мало
Видно в сумеречной глуши.
Только смерть поднимает забрало
С окровавленной бледной души.

ДОЖДЬ

Тихо. Даже муха уснула,
Целый час не дававшая мне покоя.
Голове, избавившейся от гула,
Весело покачиваться над рукою,
Над чертой подоконника, над садами,
Слушать: дождь копытцами не трещит ли,
Здесь ли он - серебряными стадами
Налитой трепещущий клевер щиплет...
Вот в такую ночь не хватает джинна
В той бутылке в углу - чтоб ловил любое
Приказанье.
                    Что делать? Неудержимо
Одного хочу я - лежать с тобою,
Остывая медленно от пожара,
С губ пошедшего, справившись с дрожью в теле,
Снова впасть-улыбнись! -в продолженье жанра
Влажных, дикорастущих бесед в постели,
Оплетающих это простое ложе
Лучше роз - или чего там? - мирта,
Впрочем, тут цветы со всего, похоже,
Порыжелого, будто август, мира.
И от свежего терпкого Августина
К перезрелому - винною вишней - Джойсу
Я хочу блуждать, как в раю, невинно,
Наклоняя ветвь, даже если жжется.
Беспокойным движеньем касаться Пруста
И плодов, что мне достаются редко
В одиночестве, - для тебя же просто
Не бывает слишком высокой ветки.
Не боясь терновых шипов, кругами
Я хочу блуждать от Евфрата к Волге
И, внезапно сталкиваясь губами,
Обжигаться и замолкать надолго.

Тихо. Даже для мухи поздно.
Дождь уносится, испугавшись взгляда,
Вдаль - садами промокшими, - стадом козьим -
Устьем сердца, уступами Галаада.
Мелкими следами полна страница,
И ладонь, и щека. Все, что было, все, что
Будет, дробно выстукивают копытца,
Лишь умалчивая, где пасешь ты.

ВЕСТНИК

По голубым полям, Твоим, Господь,
С овсяной рябью, запахом коричным,
Когда я побегу, покинув плоть,
Как будто выпрыгнув из электрички,

Пешком, по голубым полям - вдохнуть
Стеклянный луч и ломкий воздух новый, -
Печальный вестник преградит мне путь
И медленным движеньем остановит.

В лицо повеет от руки его,
Как от свечи, тепло и ветер сладкий,
Узнаю я посланца Твоего,
Густой одежды стрельчатые складки.

Взмахнув рукой, он скажет мне: "Постой!"
Вздохнут овсы, осыплется корица,
И влажный звук в моей груди пустой,
Как грозовая туча, заклубится. -

"Постой! Ты недостойна этих нив,
Тебя сожгла дотла любовь земная,
Но ты забыла, что Господь ревнив
И одинок". И я отвечу: "Знаю.

Шагнув, я не заметила межи
Между рукой и даром, пусть немалым.
Но тот, кого любила я, - скажи,
Зачем так ослепительно сиял он?!"

И, на ветру сгибая и дробя
Живой одежды арки и колонны:
"В его лице Господь открыл Себя,
Ты не узнала отблеск раскаленный;

Ты позабыла, Кто там позади
Любимого лица, - ответит вестник,
Опустит руку. - Дальше не ходи!" -
И, складок этажи сломав, исчезнет.

* * *

Когда уйду, ночную тень дразня
Прозрачностью и пустотою,
Кругами,
                  окружавшие меня,
Сомкнетесь надо мною,

Вокруг же не изменится ничто,
Ни рюмок хрупкие мундиры,
Ни скрежет крана, ни покрой пальто,
Ни золотая пыль квартиры,

Все так же будет высыхать бисквит
В тарелке с вытертой каймою,
Все так же будут тихие пески
Подкрадываться к морю.

Душа же, как известно, из огня
(Вот отчего так жгло, болело),
Ей киноварь осенняя - родня,
Саднящая, как детское колено, -

И ветер обожжет ее, как спирт,
И дождь вот-вот ее размоет,
А свет любви так бедную слепит,
Что делается - тьмою

В глазах; она застынет на краю,
Склонясь над пропастью нескромно,
Где возят мусор; песенку свою
Журчит из форточки приемник;

Где все как прежде.
                          Но один листок,
В слезах по мне, зубчатым краем
Рванется к западу, метнется на восток -
И все. И мир неузнаваем.

* * *

В тростнике голосовых
Пересохших связок
Страх, как ветер, петь привык;
Словно в кроне вяза,

В темени стучит испуг
Твердым клювом. Ночью
Из лесу воздетых рук
Ты выходишь, Отче.

Прошумев по волосам,
Прочь взмывают птицы,
Слез соленая роса
По Тебе струится.

В мокрых ризах, на пути
К светлым и любимым,
Отче, Отче, не пройди,
Заклинаю, мимо!

Наклонись и подыши,
Раздвигая стены:
Тлеет уголек души
В солнечном сплетеньи,

И потрескивает плоть
Не соломой - кротче.
Дай мне силы побороть
Этот ужас, Отче.

* * *

Где наша родина, узнать нам не дано -
Души размытый контур, берег сонный.
Из губ твоих грузинское вино
Мне показалось музыкой Вийона.

Не знаю, виноват ли виноград, -
Хоть он плебей, а древний род прервался,
Что если он - родство забывший брат,
Потерянный - певучих лоз Прованса?

Навек ли нам пространства кабала
И времени рабочая одежда?
Что если поцелуем пополам
С вином ты разорвал ее - и между

Глотками долгими, как птицу, пропустил
Иную жизнь, мелодию иную:
Люби и пей! - И возразить нет сил,
Сосна скрипит, Нева ревнует

К жаре, виоле, бедному плащу,
Объятью, пересказанному просто.
Два неба встретились, о них я и грущу,
Им губы наши были -
                                    перекресток.

* * *

Август
              сети плетет. Дождь на паучьих ногах
Пробирается боком. Дальний
Пруд качается на водяных цепях,
Словно гроб хрустальный.

Ветер шумно ворочается в гамаке,
Не горит звезда, как сырая спичка,
На концах паутины растянуты вдалеке
Каплями - огни электрички.

Даль, накинутая на нас, как сеть,
К ночи стягивается туже,
И приходится, наконец, смотреть
Только в глаза. Досужий

Взгляд не поймет, я в тебе, или ты во мне:
Руки, дыханья запутанней, чем событья.
Слово зреет яблоком, падает в тишине,
Мокрые сотрясая нити.

ТРУБА

Ветер треплет травяную кудель,
Раздирает облака бороной.
Тяжкой дверью, соскочившей с петель,
Лес шатается, и глухонемой

Куст, как будто деревенский дурачок,
Бьется, корчится, трясется, грозит,
Мухомора якобинский колпачок
Перевернут и затоптан в грязи.

Слышишь, осень собирает в снопы
Все налившие зерно времена,
Видишь, метит молоком наши лбы,
Через край переливаясь, луна.

Ничего не смыть. Трепещут пруды,
Медным блеском лип сияет гора,
И пронзительное эхо трубы
Полоснет по сердцу - завтра, с утра.

* * *

В луже треснула звезда.
Сердце раскололось.
За рекою поезда
Завывают в голос.

Спичек коробок исчез,
А другого нету.
Клен шагнул наперерез
Попросить монету.

На ступеньке лунный свет,
Свернутый в калачик.
Разве знает человек,
Почему он плачет?

БЫТИЕ

1

Тысячегубый лес, прильнувшая к нему
Ушная раковина неба;
Намокший луг - сродни
                                      пролитому вину;
Обрывок радуги нелепо

Приколот к облаку; биение жука;
В сырые земляные глыбы
Уткнувшаяся пегая река;
В своих чешуйках запертые рыбы...

Но воздуха уже разбит графин,
Долину заливает тенью,
И крылышко листка пылает: серафим,
Поверивший в свое паденье.

2

Дождь рассыпанный, туч опрокинутые корзины,
И скрипучих ступенек лесных кавардак,
Кучи пыльных ворон, и натянутой стаи гусиной
Бельевая веревка: небес опустелый чердак.

Постояльцы ушли - вы же слышали -пойманы в краже
Оскорбленным хозяином утром в саду,
Возле этого дерева, которого краше
Нет... -
              пурпурным листом кое-как наготу

Прикрывая, спешат, оглянулись - без силы,
Вот она - обнимает, бормочет: "Ты не виноват,
Это я, это я дала тебе яблоко, милый!" -
Ловит
              в мокрую даль убегающий взгляд.

3

Умершие цветы сжимают пух
В засохших кулачках. Трава лоснится
Холодным блеском. Солнечный петух
На ветке повернулся, как на шпице.

И ветер выдувает из-под ног -
С землею - память времени и крови.
Чтоб во поле пустом явился Бог,
Нужна лишь ночь и камень в изголовьи.

И, у судьбы забывшись на краю,
Подземный холод впитывая кожей,
Увидит каждый лестницу свою
И, повинуясь, станет у подножья.

О, если б, с ног отряхивая пыль
Своих домов, - мы не жалели пыли,
О, если б за любовь, как за Рахиль,
Мы только семь коротких лет служили!

4

Каплет зернами крупный овес,
Рыхлым облаком крыши накрыло,
У мать-мачехи тронул мороз
Круглый лист перепончатокрылый.

Никуда мы теперь не уйдем,
Никакою не хлопнем калиткой,
Всюду в плечи врезается дом,
Как в покорное тело улитки.

Знает ясень в сполохах сорок,
Знает камень во мхах ядовитых -
Только страннику явится Бог,
Лишь кочевнику небо открыто.

Кто-то шепотом: "Встань и иди!"
Мнет река свою кофту сырую,
Ветер куст прижимает к груди,
Травам руки сухие целует.

Я - к тебе - по тропинкам души,
Под дождем, под невидимой тучей.
Тот же голос шуршит: "Поспеши!"
Спящий - мертв. Беззащитен идущий.

5

Даже если лжешь, что любишь, - любишь!
Даже если лжешь, что веришь, - веришь:
Из каких ты душу вынул рубищ,
Неженку мою - из вретищ!

А твою - одеждами цветными
Одарил Господь, нашил ей платьев,
Возлюбив меж душами иными,
Отличив тебя меж братьев.

Убежать бы, словно от пожара,
Огненный лоскут на землю бросив,
Но нельзя не взять Господня дара,
Даже обжигаясь, как Иосиф.

Потому-то все тебе знакомо:
Ночь в холодном рву, и раны;
"Продан! Продан!" - в горле тяжесть кома,
Звяканье чужого каравана.

В каждой ночи есть звезда немая,
Помнящая плач, верблюжью сбрую,
Потому-то, к сердцу прижимая,
Все как будто вслед тебе смотрю я.

МАЛЕНЬКАЯ ОСЕННЯЯ СЕРЕНАДА

Поздний кузнечик,
Продрогший рожок,
Слабой горсткой музыку
Мечет.
На холме тонзурой выстриженный лужок
От сорок
Черно-бел и клетчат.

Лес, безъязыкий,
Как по обету монах,
Имя свое вспомнит едва ли,
Ветер зыбкий,
Заблудившийся во временах,
Похожий на Парцифаля,
Бродит на пашнях голых,
В кустах привставая, как в стременах,
В ветках путаясь, как в глаголах.

Осенью мы забываем слова.
Вот они лежат перед нами
Кучками, как вырванная трава,
Наружу корнями, колючками, семенами.
Даже руке, ощупывающей лицо,
Верить нельзя - не говоря о знаках,
Смехе, вздохе, - ибо все они с хитрецой,
Как завернувшийся в мех Иаков.

Ибо там, куда нас заводит речь,
Нас уже никому не спасти, ограду
Не разрубит даже волшебный меч.
И не надо,

Потому что, быть может,
                            сплавляясь вниз по строке,
Утопая (а казалось, играли!),
Доплывем к тому, что всегда вдалеке, -
Круглому, как горизонт, Граалю.

Но под этим небом шире и больше нас
Только страсть - как плащ пилигрима -
В нем и встречу последний час.
Так зажми мои губы - своими.

И пока мы молчим,
Будет морозом смят
Красный дым
Листвы,
            побелеют пути и вехи,
И железные тополя прогремят
В темном воздухе,
                              как пустые доспехи.